– Где вы тут, черти, запрятались? – водя лучом во все стороны, позвал лесник.
– Потуши свет! – сердито прошипел Евстратов. – Бестолковый ты человек…
– Это можно, – примащиваясь возле и гася фонарь, сказал Жорка. – У меня там все, понимаешь, спать завалились, дрыхнут, как сурки… Скучно. У вас, ребята, закурить не найдется.
– А, чтоб вас! – плюнул Евстратов. – Еще один куряка нашелся! Да курите, ну вас совсем… чисто прорвало, ей-богу! Поаккуратней только…
– Тебе хорошо, как ты некурящий, – рассудительно сказал Жорка, с наслаждением затягиваясь Петькиной папироской, – а тут ну прямо сосет и сосет… Никого не укараулили?
– С вами укараулишь! Эк, ораву-то привел.
– Что значит – ораву?
– То и значит. У начальства у вашего последние заклепки, видать, из мозгов повыскакивали, что лес по берегу уничтожаете.
– Много бы ты понимал в этом деле! – огрызнулся Жорка, обиженный тем недоброжелательством и презрением, с какими участковый отозвался о его начальстве. – Сказано – прочистка, ну? Это если, допустим, некультурная тайга какая-нибудь, там, конечно, расти дуром, после разберем, а в культурном лесном хозяйстве прочистка обязательно требуется…
– Это по берегу-то?
– Да хоть и по берегу!
– Дрына на вас хорошего нету…
– Дрына! Это у вас в милиции, верно, как чуть что – так дрына! Ты с научной точки подойди…
Петька засмеялся.
– Прежде, сказывали, – глухо, из-под пиджака, накрывшись которым он курил, послышался его голос, – прежде Алеша Молокан без науки лес выводил до пенечка, а нынче – научно!
– Что еще за Алеша? – спросил Евстратов.
– О! – оживился, заворочался под пиджаком Петька. – А ты не слыхал?
– Понятия не имею.
– Ну, тогда слушайте. История длинная, да все равно время-то коротать.
– Давай, – сказал Жорка.
– Дедушку моего Егор Филиппыча знаете? – начал Петька свое повествование. – Ну, когда еще коров не отымали, в пастухах ходил. Его по-уличному Кунаком кличут. Он смолоду в солдатах на Кавказе служил, пришел оттуда – всё кунак да кунак, его и прозвали Кунаком. За-а-ме-чательный старик, сроду не пил, не курил, если выругаться, так у него «лихоманка» – самое распоследнее слово, ей-богу… Чудак! – засмеялся Петька. – Он самое про Алешу-то про этого рассказывал. Вот.
Дело давно было, конечно, до революции. Был тут у нас барин Веселаго, слыхали небось? Веселагинский ложок – по этому барину до сих пор называют.
И вот леса у него были.
Сейчас, допустим, автобус до самого шоссе – как идет? Полем. Фацелия, потом – свекла, двенадцать километров по спидометру – чик в чик. А в те времена тут лес был. Вот. Веселагинский. Богатое было имение. Только дедушка сказывал – не жил тут барин. Ни грамма не жил. Все в Ленинграде да по заграницам. А деньги мотал – о! Лошадей шампанским поил, честное слово, ну? Дедушка говорил, он врать не будет.
Вот так-то промотается барии – да и сюда. Давай лес продавать. По сто гектаров, по двести, когда как, но всё – помногу. До того расторговался, – раз приезжает таким манером, а продавать – нечего! Всё. Одни пеньки. Ну, тут – хлоп! – революция. В тот момент другие господа плачут, убиваются – ах, все пропало! ах, все отобрали! – а у барина у Веселаги и отбирать нечего – дочиста просадился!
– Ловко! – с восхищением воскликнул лесник.
– А то не ловко? Ну, это я, извиняюсь, немножко с барином в сторону заехал. Про Алешу начал. Этот Алеша мужик был. Лохмотовский. Мельницу держал вот тут, маленько повыше, где ручей впадает.
– Это где столбы в воде? – спросил Евстратов.
– Во-во! Эти столбы-то вроде бы от Алешиной мельницы. Да. Жил Алеша бирюк бирюком, один как есть: кругом – лес, болото, а он жил, хоть бы что… Между прочим, мозглявенький был мужичишка, неприметный: азямишко рваный, лаптишки… Другой побирушка против него – барин, честное слово! И вовсе неграмотный. Если роспись или что – вместо фамилии крестик накарякает и ладно. Вот.
А веры был не нашей, молитвы эти всякие, попов ни грамма не признавал, насчет мясного – ни-ни, одно молочное. Такая, стало быть, вера была, молоканская. Его так и звали: Алеша Молокан.
Теперь приезжает это барин Веселаго. Дает извещение – так и так, желаю, дескать, рощу замахнуть, гектаров сколько-то. В общем, назначает торги, будьте любезны, кто дороже даст. Вот. И тут к нему являются купцы.
Ну, конечно, угощение – коньячок пять звездочек, водочка, пивко, всякое там жарево-парево, идет дело. Выпивают, закусывают – чин-чинарем, анекдоты всякие, разговорчики, вроде бы про торги и речи нету. Это он их, стал быть, специально вздрачивает, чтоб злей торговались. Вот.
Таким манером – дело к вечеру Видит – забурели, можно начинать. «Так, говорит, господа купцы, желаю рощу замахнуть, не купите ли?» – «Почему ж, дорогой товарищ, не купить? Купить можно, вопрос в цене». – «А цена моя, говорит, такая: десять тыщ и кто больше».
Вот у них пошло! Один – сотню накидывает, другой – полторы, третий форс не теряет – две, шумит. Да. Пошли это у них споры-раздоры, а барину того и надо, – уже и двенадцать тыщ, и тринадцать. Теперь в самую в эту ихнюю войну заявляется Алеша Молокан, в этом в своем в азямишке, в лаптишках, садится чинно-благородно на стульчику, от водки, от угощенья отказывается, конечно, сидит, слушает, посмеивается. Барин ему: «Ты что ж, Алеша? Ай тебя не касается? Торгуйся, мол, чего оробел!» – «Дак ведь как, барин, не оробеть? Ишь они тыщами-то швыряются, чисто подсолнушки клюют, право… Посижу, говорит, послушаю, может, говорит, умишка какого наберусь…»
Ну, барин посмеялся, конечно – ладно, мол, сиди, что ж с тобой сделаешь! А те купцы между собой переглянулись: чтой-то за мужик за такой сиволапый тут расселся? Но видят – барин с ним ласково, взашей удалиться не просит, ну и они – молчок в тряпочку, раз такое дело. Давай дальше торговаться. Вот.
И дошло у них, ребята, до пятнадцати тыщ.
Леликов, что ли, не то Маликов – как-то так, одним словом, самый из них богатей, в городе своя лесопилка была, – этот шумнул пятнадцать тыщ, всех отшил враз. «Нуте, – говорит барин, – уважаемый товарищ Маликов, считайте – лесок за вами. Какие, – говорит, – у нас с вами на сей предмет будут расчеты-условия?» – «А расчеты-условия такие: пять тыщ на руки, пять тыщ – к рождеству и пять – к святой». – «Прекрасно, давайте документацию производить. Будьте любезны».
Тут этот Алеша и говорит: «А что, говорит, барин, ведь и я, пожалуй, пятнадцать дам…» Все так и сели: вот те и сиволапый! Да. Этот Леликов, конечно, в бутылку – «как так! я первый пятнадцать надавал!» И барин тоже подтверждает: «Правильно, они, говорит, действительно, первые». – «Первые-то первые, – говорит Алеша, – это я ни боже мой, не воспоряю, да только, может, мои расчеты-условия будут поинтересней…» – «Как, то есть, тебя понимать?» – спрашивает барин. – «Да как? Вот, значится, получите все пятнадцать на руки – да и го́ди!» С этими словами вынимает он из-за пазухи денежки, пятнадцать тыщ, и – будьте любезны – подает барину. Те купцы рты поразевали, Маликова этого чуть кондрат-миокард не хватил. А тут еще барин: «Ну что ж, говорит, господин Маликов, сами видите, ваши расчеты против Алешиных не потянут. Будьте здоровы, спокойной ночи, заезжайте, пожалуйста, когда нас дома нету. Мерси за внимание, а мне в Париж ехать пора!»
Ну, купцам что ж делать? Сели на своих на извощиков, да и – нах хаус, драла по домам, значит… Вот так-то, дедушка рассказывал, дело было.
– А роща? – спросил Евстратов.
– Роща! – засмеялся Петька. – Я давеча про веселагинский ложок помянул – так, да? – вот тебе самое тут эта роща и была… В две недели свел ее Алеша и пеньки выкорчевал. Безо всякой без науки! – подтолкнул он лесника. – Не то, что у вас: прочистка или как ее там…
– Ну, и выходишь ты дурак! – обиделся Жорка. – Безо всякого понятия. Нам в лесной школе на уроке конкретно преподавали, что…
– Стоп! – тихонько сказал Евстратов. – Слышите?