Все это не столь уж простая история. Да к тому же она ведь развертывается (вспомним!) в последний свой период одновременно с большим «процессом мастериц» и трагическими событиями в царской семье. Вообще эта попытка династического брака вовсе не являлась «внутренней» семейной трагикомедией. Сохранившиеся документы говорят о наказании входивших в состав посольства в Данию окольничьего Степана Проестева и дьяка Григория Патрикеева. Затем отправлен в ссылку князь Семен Шаховской. Проходит два года после отъезда Вольдемара из Москвы на родину, но и в 1647 году обвинения по «делу» Вольдемара все продолжаются. Выслан дядя нового царя Алексея Михайловича, Семен Лукьянович Стрешнев. Сразу же после восшествия на престол Алексея Михайловича обвинен и выслан князь Иван Никитич Хованский.
Новый царь еще очень молод, он лишился отца и почти через месяц потерял мать. О шатком положении Романовых на престоле мы уже говорили довольно, однако придется напомнить еще раз, потому что иначе трудно понять «дело Хованского» и действия молодого царя. Едва вступив на престол, Алексей Михайлович, конечно, озабочен скорейшей высылкой датчанина. Теперь Вольдемару не только не препятствуют, – напротив, его торопят. Почему? Конечно же, юный царь и его «партия» опасаются новой «смуты». Боятся, что датский граф заявит себя очередным претендентом на российский престол. Они в этом не находят ничего невероятного. Да и мы не найдем, учитывая все события, предшествовавшие (и сопровождавшие) «избрание» Романовых. Согласие на крещение православное и брак Вольдемара с Ириной вовсе не угодны ее юному брату-царю. Ведь став супругом царевны, Вольдемар вполне может заявить права на престол. И Алексей Михайлович, и ближний его советник боярин Морозов, конечно, не сомневаются в том, что в России найдутся желающие поддерживать нового претендента «со стороны»; ведь уже поддерживали и Владислава, и Марину Мнишек. Положение нового царя нелегкое. Возьмем хотя бы тот факт, что в государстве никак не удается собрать налоги. Говорит ли это о непомерной тяжести налогообложения? Да нет, это говорит, прежде всего, о том, что население не так уж считается с властью, опять же, не полагает эту власть столь уж законной и имеющей права. Приходится, что называется, выкручиваться; вместо прямых налогов вводить косвенный – на соль; заявлять публично, что налоги будут снижены; публично казнить налоговых чиновников. Наконец, приходится вновь идти на компромисс со знатью, с «кланами-родами». В 1649 году принимается Соборное уложение. Интересно, что именно к созыву этого Земского собора князь Хованский из ссылки освобожден. Уж этот-то Земский собор трудно заподозрить в излишнем «демократизме» и «парламентаризме». Принятые им решения известны. Уложение окончательно закрепостило не только крестьян, но и часть посадских людей, отменило срок давности для поимки, сыска и возврата владельцам беглых крестьян, расширило права владельцев «живой силы», то есть крепостных. Все эти меры, конечно, позволили Алексею Михайловичу сохранить престол.
Но при вступлении своем на престол он должен был, конечно, испытывать чувство паническое. Он боялся, конечно, возможного согласия Вольдемара на православное крещение и последующего брака Вольдемара с Ириной. Но что уж там! Побочный сын датского короля мог объявить себя претендентом на российский престол и не утруждаясь покамест ни браком, ни крещением, пользуясь одним лишь именем «жениха царевны». Невозможно? Оказалось возможно даже через сто лет, когда Алексей Долгоруков объявил свою дочь Екатерину претенденткой на трон лишь на том основании, что она была «нареченной» (то есть официально объявленной) невестой юного Петра II, умершего от оспы.
А что думал сам Вольдемар? Чего он хотел и на что надеялся? Почему он так упорно отказывался от православного крещения? Ясно, почему Михаил Федорович так упорно это самое крещение ему навязывал: церковь была силой в Российском государстве; будучи богатыми землевладельцами, церковники представляли собой некое «государство в государстве» и, обособляясь от своих родов-кланов, образовывали новые кланы – чисто церковные. Совсем не случайно Алексей Михайлович на Земском соборе 1649 года заручился поддержкой именно «мирской», «светской» знати и ограничил в ее пользу церковное землевладение. «Светская знать» была для него еще все-таки «меньшим злом» в сравнении с сильною церковью…
Но хорошо, ясно, почему царь принуждал датчанина. То есть это вовсе не был вопрос «принципа». Могли ли церковники допустить, чтобы в России появился крупный землевладелец-иноверец, то есть совершенно им неподчиненный? Хорош был бы прецедент! Конечно, уже при Алексее Михайловиче и, особенно, при Петре, острота вопроса с этой самой переменой вероисповедания как-то пропадает; оно и понятно: «немножко обедневшая» церковь уже и прав таких не заявляет. И на русской службе появляются лютеране, которым жалуют земельные владения.
Теперь второй важный вопрос: почему Вольдемар так упорно отказывался принять православие? Что за «идеологический каприз» такой? И в какой связи с этим упорством стоит заезд Вольдемара в Вильну к Владиславу польскому на пути в Москву? И в какой связи тут «дело» Андрея Басистого, который сознался (конечно, после порядочных пыток) в том, что должен был служить Вольдемару проводником в его бегстве из Москвы; и бегство это полагалось осуществить, конечно, через польские владения… А поспешное принятие православия не лишило бы Вольдемара европейской, польской, в частности, помощи, если бы он… Если бы он – что? Объявил бы себя очередным претендентом на российский престол?!
Теперь в этом контексте посмотрим на приговор князю Хованскому. Конечно же, это был характерный политический процесс того времени. Князь и его тетка обвиняются в сношениях с «ведунами и ведуньями»; также в том, что якобы стремились к удержанию Вольдемара «на Москве»; и, наконец, князь Хованский обвиняется в отказе целовать крест, то есть присягать молодому царю Алексею Михайловичу. Процитируем кое-что из этого характерного приговора. «Да ты же, князь Иван, с теткою своею со княгинею Марьею Хованскою ходили за большим дурном (то есть чтобы творить зло. – Ф. Г.), за ведунами и за ведуньями у тебя во дворе многие мужики и женки, которые делали ведовство…» Далее князю ставится в вину, что он всячески внушал царю Михаилу Федоровичу и царице не отпускать Вольдемара, уповая на согласие креститься в православие. Далее думный дьяк Григорий Львов и окольничий Григорий Пушкин слышали, как Хованский заявил, что ежели кто посмеет содействовать отъезду Вольдемара, то «чтоб оглянулся назад, не горит ли посад». Серьезная угроза, показывающая князя влиятельным человеком (как же, Гедиминович!). И далее: «Да тебя ж, князя Ивана, привели к крестному целованью сильно (то есть насильно. – Ф. Г.), как целовали крест великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси самодержцу и в том во всем твое воровство и измена явилась…» Далее говорится, что за подобные деяния следует наказывать смертью, но царь милостиво заменяет смертную казнь ссылкой…
Последнее обвинение – в нежелании присягать – конечно, очень важно, однако стоит в непосредственной связи и с предыдущими обвинениями. Что было «на самом деле», какие планы строил Хованский, этого мы, вероятно, не узнаем никогда. Связаны были его планы только с Вольдемаром, или же и с самим собою; и этого мы, конечно же, не узнаем. В ссылке Хованский оставался недолго. Слова в приговоре о том, что за подобные деяния следует казнить, показывают, какое значение придавал молодой царь поведению Хованского. Но казнить такое лицо молодой Романов, конечно, не мог решиться. На казнь человека столь знатного отважился бы разве что Рюрикович Иван Грозный. Но ничего, пройдет чуть более ста лет, – и Романовы окрепнут настолько, что будут казнить всех, «кого понадобится».
Интересна дальнейшая судьба семейства Хованских. Судьба эта наводит на мысль о том, что Алексей Михайлович имел основания опасаться их. Уже при Софье Алексеевне двое Хованских, отец и сын, будут обвинены в заговоре против Романовых и казнены. Но интересно, что казнь эта не была публичная, а, напротив, поспешная, скоропалительная; «вершил» Хованских не «палач-профессионал», а простой стрелец. Хованских захватили врасплох, поспешно прочитали им приговор и тотчас казнили, даже и не «на лобном месте». К чему была такая поспешность? Почему Софья не афишировала казнь Хованских? Или и она опасалась казнить публично Гедиминовича? А ведь Хованские ни много ни мало претендовали на престол. И, что хуже всего, имели основания для подобных претензий, были очень родовиты. Конечно, публичная казнь «таких людей» вызвала бы совершенно ненужные Софье толки… Произошло это уже в 1682 году…