Щадя брата и собственный вкус, Александр Николаевич не стал цитировать предыдущие строки, где неизвестный поэт упоминал с солдатской прямотой про, так сказать, нижнюю часть спины великого князя…
Впрочем, песенка эта привела государя, у которого так легко менялось настроение, в юмористическое расположение духа. Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил ровным, спокойным голосом:
– Что ж, я вполне согласен с тобой, Низи. Но позволь и мне изложить свою точку згения. Присутствие монагха, безусловно, стесняет действия главнокомандующего. И поэтому я не буду постоянно находиться пги агмии. Но я не могу уехать в Петегбугк, потому что пгедстоящий поход имеет гелигиозно-национальный хагактег. Я останусь в тылу агмии, в Гумынии. И только вгемя от вгемени буду пгиезжать в Болгагию. Поблагодагить войска за боевые подвиги и посетить в госпиталях ганеных и больных. И каждый газ я буду пгиезжать не иначе как с твоего согласия, Низи…
– Пожалуй, ты прав, Саша… – также после паузы отвечал Николай Николаевич.
– Что же касается великих князей… Видишь ли, Низи, в пгинципе я согласен с твоим мнением. Но ввиду особого хагактега похода их отсутствие в агмии может быть понято общественным мнением как уклонение от исполнения патгиотического и военного долга. Во всяком случае, Саша как будущий импегатог не может не участвовать в походе…
Александр Николаевич ещё раз вспомнил о Долгорукой и недоброжелательном отношении к ней наследника и цесаревны и со вздохом сказал:
– Я хоть этим путём надеюсь сделать из него человека…
Глава четвёртая
НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ
1
Цесаревич со своим штабом расположился в селе Павло, на шоссейной дороге из Систова в Трембеж.
Зажиточный болгарский крестьянин предложил великому князю весьма порядочную избу, но тот предпочёл разбить возле неё свою кибитку и спать в ней: жара была невыносимая.
Накануне Александр Александрович выступил из Зимицы вместе с главнокомандующим дядей Низи, а потом с братом Владимиром проделал верхом, без привала, под палящим солнцем утомительный путь в двадцать пять вёрст. В Павло он прибыл в сопровождении конвоя лейб-гвардии атаманского дивизиона.
Всё болгарское население высыпало навстречу; турки бежали, бросив, по обыкновению, скарб и даже скотину. Женщины и девицы осыпали русских освободителей цветами, а духовенство отслужило в местной церквушке торжественный молебен.
Наследник едва дождался окончания церемонии. От сорокаградусной жары он чувствовал себя так, словно только что вышел из парной, а на спине под кителем ощущал некую огромную мокрую перину. Войдя в кибитку, Александр Александрович с огромным трудом стащил с себя прилипшее бельё и кулём повалился в костюме адама на походную постель.
– Какое ещё счастье, – бормотал он, – что всем нам разрешили носить бороды и не бриться! Орудовать лезвием – и каждый Божий день – было бы сущей мукой!..
Он приказал денщику Карякину убрать подальше бритвы – до Петербурга! – и, завернувшись в простыню, сел за очередное послание своей Минни, которой писал ежедневно.
«Обнимаю тебя, моя душка Минни, и благодарю Господа всею душою за то счастие, которое он послал в эти одиннадцать лет. Вспоминаю с радостию тот счастливый день 11 июня, в милом Фреденсборге, который решил нашу судьбу…»
Он бесконечно скучал по своей ненаглядной жёнушке – самому близкому и родному существу, делился с ней сомнениями и тревогами, рассказывал обо всём, что происходило на театре военных действий и что он должен был делать со своим Восточным отрядом. Предстояла непростая задача: всего с двумя корпусами – 12-м и 13-м, заняв позиции по речке Янтре, сковать семидесятипятитысячную группировку турок в четырёхугольнике крепостей Рущук, Шумла, Варна, Силистрия, прикрыть действия передового отряда Гурко, а также воспрепятствовать возможному выходу противника на коммуникации всей Дунайской армии.
В эти первые дни после переправы через Дунай цесаревич полагал, что война закончится к осени и он очень скоро вернётся к своей семье.
«Моя милая душка Минни, – продолжал Александр Александрович, – не грусти и не печалься и не забывай, что я не один в таком положении, а десятки тысяч нас, русских, покинувших свои семейства за честное, прямое и святое дело по воле Государя нашего и благословению Божьему. Господь да благословит нас всех, а ты молись за меня, и Господь, верно, не оставит нас, и молитвы твои и мои, если они будут от чистого сердца, помогут нам, я в том уверен, перенести спокойно нашу разлуку, и благословит наше свидание. Да поможет нам Бог.
Скажи от меня Ники и Георгию, чтобы и они молились за меня; молитва детей всегда приносит счастье родителям, и Господь услышит и примет её, как Христос никогда не отталкивал от себя детей, напротив того, ласкал их и говорил с ними и запретил прогонять от себя. Да будет воля Божия!»
Цесаревич промокнул письмо песком из походной бронзовой чернильницы и велел Карякину позвать своего начальника штаба. Появился генерал-лейтенант Ванновский, большелицый, с маленькими, близко посаженными глазками и лопатообразной бородой, похожий на волка из русских сказок. Пока Александр Александрович облачался, с помощью денщика, в чистое белье, он разложил на походном столике бумаги на подпись и напомнил:
– Ваше императорское высочество! Генерал Гурко уже приехал в Павло и ожидает приёма…
– Просите, Пётр Семёнович… Дайте только в штаны влезть…
Генерал-лейтенант Гурко, русый, с серыми глубокими глазами и густой раздвоенной бородой, был, как всегда, подтянут, молодцеват, немногословен.
– Не скрою, Иосиф Владимирович, горячо завидую вам! – встретил наследник Гурко. – Идти впереди всей армии и овладеть балканскими проходами! А мне? Сидеть на Янтре и ожидать у реки погоды! Когда сунутся от Рущука турки? И сунутся ли?
– Приказ есть приказ, ваше высочество, – густым командирским голосом отвечал генерал. – Я ведь первый раз в деле. Как я мечтал, ещё корнетом лейб-гвардии гусар, принять участие в Венгерском походе! А потом? Ушёл из гвардии в пехоту для того только, чтобы отправиться в многострадальный Севастополь. Но город был уже покинут…
– Но зато теперь… С какого дела вы начинаете! На вас смотрит вся действующая армия. Да что там! Вся Россия…
– Да, но мы опоздали с войной, – смело сказал Гурко. – Если бы начать годом раньше, когда турки были ослаблены, их войска разбросаны по мятежным провинциям, а перевооружение ещё не закончено… Тогда можно было бы идти прямо на Константинополь.
– А теперь разве поздно? – с юношеской пылкостью воскликнул цесаревич. – Разве увяли лавры Румянцева и Суворова?
– Конечно, нет! – отвечал Гурко. – И, главное, остался тот же русский солдат. Выносливый, неприхотливый, отважный и добрый. С ним я долгие годы делил последний сухарь, рубил и колол чучела, совершал марш-броски…
– Тяжело в ученье – легко в походе… – любуясь генералом, говорил Александр Александрович. – Так ведь учил Суворов. А вы столько раз отличались в ученье. Я, мальчиком, помню, как ваш эскадрон поразил всех лихой джигитовкой. Помню, как мой отец обнял вас перед строем лейб-гусар и пожаловал флигель-адъютантом!..
– Спасибо, ваше высочество, на добром слове… И разрешите откланяться… – Гурко был уже весь во власти предстоящего похода.
– Нет, нет, никуда без обеда я вас не отпущу. – Наследник позвал адъютанта графа Шувалова: – Боби! Распорядись-ка угостить нашего гостя чем Бог послал. Не могу обещать, Иосиф Владимирович, разносолов. Но рюмку за успех вашего дерзкого дела осушить просто необходимо!..
Во дворе уже жарили целого барашка, из которого были приготовлены шашлыки, а затем подали довольно гадкий суп всё из той же баранины и неспелых слив. Впрочем, под водку всё шло превосходно. Гурко и в самом деле ограничился одной рюмкой, а вот Александр Александрович, так тот пропустил несколько фужеров русской горькой за громкими тостами. Напоследок они расцеловались, и великий князь шутя и не шутя сказал: