Я рад, что не успел выставить Дуономусу свои претензии. Хотя в этом случае по его реакции я бы точно узнал, с кем имею дело: Винкли, вероятно, открылся бы, а Тирбах — откупился. А сейчас ответ на эти вопросы Дуономус унес с собой в могилу.
Вечерами я часто гуляю по памятным аллеям парка, иногда вспоминаю эту историю…
Нередко меня сопровождает Кэт Тирбах. Теперь она главный редактор нашего воскресного приложения для женщин.
Рудольф остался в Париже. Его работы иногда упоминаются в печати, но знаменитостью он так и не стал. Мы изредка переписываемся и обмениваемся поздравительными телеграммами.
Лиз Винкли открыла торговое дело. Она нашла счастье во втором браке. С ней я не встречаюсь. Многочисленные заботы поглощают все мое время.
Валерий МИГИЦКО
НЕПРИЯТНОСТИ НАЧНУТСЯ В ПОЛДЕНЬ
![Искатель. 1987. Выпуск №2 i_007.png](https://litlife.club/books/115176/read/images/i_007.png)
![Искатель. 1987. Выпуск №2 i_008.png](https://litlife.club/books/115176/read/images/i_008.png)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
…А потом ничего не было. Ни видений, ни звуков, наполняющих мир вокруг. Ничего. Как будто попал в темный и безмолвный тоннель, ведущий в никуда, и дверь за тобой захлопнулась. Ты делаешь шаг, другой, тебе все равно куда идти, потому что ни одно направление здесь не имеет смысла, и какой-то меркнущий свет, и затихающие звуки, которые поначалу сопровождают тебя, — это только иллюзия света и звуков, проваливаешься куда то и летишь, летишь в бесконечном слепом полете.
Просыпаюсь от ощущения полного и безмятежного счастья. Я молод, симпатичен, не связан никакими обязательствами, никуда не спешу, а сам жду от возможных встреч только хорошего. Осознав все это, я вскидываю руку, чтобы посмотреть на часы, и обнаруживаю, что они стоят. Это наводит меня на мысль откинуть полог и выйти из палатки, что я и делаю.
Час рассвета давно миновал. Солнце находится где-то на полпути к зениту. Теплый его свет окрашивает в лирические полутона место действия, в центре которого мои лагерь: красная «Нива» и палатка под цвет авто. По обе стороны от лагеря тянется кряж, окаймленный голубовато-белесой водой. Здравый смысл призывал заночевать в каком-нибудь кемпинге, где народу в эту пору негусто, но я, черт побери, в отпуске, и мне нравится самому решать, что делать. Решения эти, как правило, неординарны. Наверное, потому, что остальные одиннадцать месяцев в году за меня решает кто-то другой.
Продолжаю знакомиться с пейзажем, который в радиусе возможного контакта приятно разнообразит отсутствие людей. С галерки с холодным безразличием взирают на окружающие красоты горы. Впереди, на авансцене, замерли в искусно выписанных декорациях моря несколько лодок. С этими лодками связана какая-то тайна, ибо расположились они довольно далеко от берега и в них никого нет. Мыс с указующим перстом маяка неспешно огибает чернобокий танкер под заморским флагом.
Забота о приличествующем случаю костюме заставляет меня наведаться в палатку и оставить там джинсы и свитер. Появляюсь в одних плавках и оглядываю себя как бы со стороны. Грудь развернута, в облике чувствуется сила, взор решителен и смел. Вот только подзагореть бы малость… Воображаю в десятке метров от своего местонахождения некую соблазнительную блондинку и под ее восхищенным взглядом медленно вхожу в воду.
Вода тепла и почти невидима; на близком дне рельефно выделяется каждый камешек. Погружаюсь по грудь и выдаю метров тридцать энергичного спринта кролем, убеждая себя и блондинку в том, что и «мы не лыком шиты». Финишировав, переворачиваюсь на спину и застываю в блаженном состоянии ленивого покоя.
Возвращаюсь на берег и обнаруживаю, что блондинка исчезла. Жаль, позавтракали бы вместе. Подхожу к «Ниве», открываю багажник и приступаю к ревизии своих припасов. Осмотр отнимает немного времени, ибо последние представлены булкой, купленной сутки назад в Ростове, и термосом кофе, сваренным вчера вечером в Сухуми. Булка черствая, кофе совсем остыл, но первый же опыт с ними оказывается весьма успешным и вызывает желание продолжить эксперимент.
Покончив с завтраком, сажусь в кабину и минуту—другую созерцаю в зеркале заднего вида собственную физиономию. Двухдневная щетина придает ей какой-то пиратский вид. Приводить себя в порядок у меня нет ни малейшего желания, да и не для кого, но «джентльмен — он и в Африке джентльмен». Приободренный этой мыслью, лезу в чемодан за бритвой.
Солнце в зените, припекает оно совсем не по-осеннему. «Маяк» транслирует запись концерта оркестра Каравелли. Каравелли прекрасно вписывается в пейзаж. Горы с их показной невозмутимостью и Каравелли. Лодки на голубой воде и Каравелли. Мыс, белый маяк и Каравелли… Я сворачиваю в лагерь, не без сожаления оглядываю место, которое мне предстоит покинуть. Наверное, стоило бы задержаться здесь денек—другой. Но какой-то внутренний голос подсказывает мне, что впереди еще будет много достойных мест.
2
Впереди на шоссе застыл человек с поднятой вверх рукой. Выглядит сей живой монумент очень решительно, надежды на то, что в последний момент он уберется с дороги, у меня нет.
Помянув про себя «этих горцев», давлю на тормоз. Останавливаюсь в метре от любителя острых ощущений и только теперь позволяю себе рассмотреть его. Мужчине лет сорок пять. Сработали его основательно, добротно. Он весь словно сложен из массивных, плотно пригнанных друг к другу глыб. На лоснящемся от пота лице застыла виноватая улыбка. Будучи не бог весть каким физиономистом, внушаю себе, что действия моего спутника продиктованы добрыми намерениями. Выхожу из машины и как можно любезнее спрашиваю:
— Что случилось?
Мужчина делает шаг навстречу, приведя дистанцию между нами в соответствие с его намерениями, и с акцентом, столь приятным слуху жителя средней полосы, начинает свой страстный монолог, не делая при этом пауз:
— Понимаешь дорогой у племянника свадьба племянник известный на всю Грузию животновод девушку берет замечательную известную на всю Грузию чаевода тамадой у них я а какой стол без барана тамады этот баран из отары моего дяди второго такого в Грузии не найдешь а везти не на чем машина сломалась слушай подвези километров тридцать отсюда большое дело сделаешь прошу тебя.
Соглашаться с ходу солидному человеку вроде меня не пристало. Раздумывать чрезмерно — значит, обидеть достойного тамаду, столь доверчиво поверившего мне свои несчастья. Я выдерживаю паузу до того момента, когда на лице мужчины появляются первые признаки нетерпения, и приглашаю его садиться.
Лицо здоровяка озаряет благодарная улыбка, слова признательности так и рвутся из груди, мешая высказаться связно, поэтому всю последующую работу мы проделываем практически молча. Мужчина валит барана на дорогу, мы связываем кандидату в шашлыки ноги тонким прочным капроновым тросом, который я держу на случай буксировки, и водружаем в багажник, после чего нам остается лишь занять места и продолжить наше путешествие.
По мере того как «Нива» набирает скорость, к владельцу барана возвращается дар речи.
— Руставели, — начинает он и снова замолкает.
— «Витязь в тигровой шкуре», — подхватываю я для поддержания разговора. — Читал.
— Чем хвастаешься, слушай! — обижается мужчина. — Все читали, а кто понял?
Готов согласиться, что монополия на Руставели принадлежит его землякам, но вот насчет понятия это он, пожалуй, чересчур… Не успеваю возразить, как мой попутчик объявляет:
— Это я Руставели. Я. Автандил Руставели. По профессии пожарник. По призванию тамада.
Многовато для одного человека: Руставели, пожарник, тамада…
— Первый в Грузии? — уточняю я.
— В первой восьмерке, — безо всякой рисовки отвечает тамада по призванию. — Ну, может быть, в десятке.