«Жалко, что уже поздно к Яблочкину, – он посмотрел на часы. – Погулять, что ли, по городу». Свистонов, подняв воротник, пошел.
У Яблочкина была подруга. Звали ее Антонина, работала Антонина на конфетной фабрике и носила красный платочек.
Стал Яблочкин с подругой переписываться криптографически, писать ей, что он любит ее и готов на ней жениться. Стал писать он ей об этом цифрами. Не от кого было им скрывать любовь свою. Он и она были одиноки.
Истории стал рассказывать юноша ей по вечерам, гуляя по колеблющейся набережной или по пропахшему сладкими эссенциями фабричному саду. Решил познакомить ее с просвещенными и симпатичными людьми, живущими вон в том отдельном домике. Он думал, что Свистонов живет вместе с Психачевым.
– Какие они ученые, Ниночка, – говорил он. – Страх даже берет. Зайдешь к ним, а они над каким-нибудь чертежом сидят, над кругами и четырехугольниками. Старший младшему объясняет, а тот слушает и прилежно записывает.
– Наши идут, – улыбается Антонина. – Ишь, как голосят. В окне над садом появляются одна над другой головы Психачева и Свистонова.
– Это что за представление? – спрашивает Свистонов. – У вас здесь весело, Владимир Евгеньевич.
– Да это у нас каждую субботу.
– А вы не сыграете ли Моцарта, что ли, или что хотите. Что-нибудь старинное.
Окно захлопнулось.
Яблочкин стоял с Антониной против освещенного окна. Они видели угол комнаты со старинными портретами. Ваня шептал:
– Уют там какой. Полочки какие, цветочки в горшках. Тишина! Музыка смолкла.
Психачев и Свистонов с крылечка спустились в сад и пошли по дорожке.
– Так вот, дорогой Андрей Николаевич, вы как будто сомневаетесь в древности нашего ордена. Поверьте…
При новой луне состоялось академическое собрание в комнате в два окна, которую Психачев назвал капеллою. Сюда были перенесены старинные портреты и купленное в Александровском рынке масонское кресло. Кровати были вынесены.
Психачев сидел на президентском месте в сапогах со шпорами, с лентой через плечо и читал, толковал места, избранные из Библии, Сенеки, Эпиктета, Марка Аврелия и Конфуция. По правую руку от него сидел Свистонов, по левую – бывший кавалерист-офицер и Яблочкин, напротив – князь-мороженщик. Психачев, кончив толковать, стал спрашивать по очереди своих питомцев о книгах, читанных ими после очередного собрания, о наблюдениях или открытиях, ими учиненных, о трудах и усилиях, положенных ими для расширения ордена, какие где есть люди и в каком отношении пригодны они для ордена.
Яблочкин смотрел на Психачева напряженно, стараясь все постичь.
Кавалерист, видимо, готовился возражать. Он нетерпеливо ерзал на стуле.
Свистонову было скучно и не совсем удобно, становилось смешно и неприятно, что он всех обманывает.
Чтобы отвлечься, он стал раскладывать спички на столе, строить башню, затем поджег ее. Все возмущенно посмотрели на него. «Да, они положительно верят Психачеву, полагают, что могущественный орден действительно существует. Чего доброго, Психачев пошлет бумагу папе и, чем черт не шутит, пожалуй, получит из Америки деньги. И расцветет орден, и все поверят, что он действительно всегда существовал».
– Братья, поговорим об усовершенствовании наших духовных способностей. Устремим наши усилия на это. Разовьем силу наших мыслей. Я убежден, что скоро мы сможем передвигать предметы на расстоянии. Я отправлюсь скоро на Восток испросить для вас, вновь поступивших братьев, благословения. Там будут молиться за нас, и спокойно и светло будет у нас на душе.
– Кто желает задать вопросы? Я постараюсь привезти вам ответы с Востока.
Собрание затянулось далеко за полночь.
Раз как-то вечером Свистонов сидел с Психачевым и беседовал о тамплиерах. Вошел человек с выходящими из орбит глазами, по-видимому, страдающий базедовой болезнью.
– Барон Медем, – представил Психачев вошедшего, и, отведя барона в сторону, он дал ему свой последний рубль.
Барон откланялся и скрылся.
– А ведь тогда, в XVIII веке, он в качестве графа принимал меня в своем замке, – сказал Психачев многозначительно. – Жаль, вас тогда не было.
Свистонов улыбнулся.
– Постойте, – сказал Психачев, – вспоминаю вы были там. На вас был лазоревый камзол из какой-то изумительной материи. Помню, вы подарили мне кольцо с резным камнем.
– А вы мне это, – ответил Свистонов и вынул из кармана кольцо с сердцем, мечом и крестом.
– Совершенно верно, – воскликнул Психачев. – Как я вас не узнал.
– Позвольте мне вас называть графом. Вы ведь граф Феникс. Мы ведь теперь в Петербурге, – сказал Свистонов.
– Конечно, барон, – взял Психачев Свистонова под руку. – Выпить надо по этому поводу.
И они отвесили друг другу глубокий поклон. Граф Феникс скрылся за портьерой. Буфет скрипнул, и появилась водочка.
– Оля, Оля! – закричал Психачев, – принеси скатерть. Андрей Николаевич оказался совсем не Андреем Николаевичем. Это он, мой друг. Помнишь, я о нем тебе рассказывал?
– А! – ответила жена.
Психачев суетился. Серебряная перечница XVIII в. куда-то пропала.
– Поди в кооператив, – сказал он жене, – сегодня будем ужинать при свечах.
Психачев и Свистонов читали одни и те же книги. Воспоминания обоих друзей совпадали. Свечи в старинных подсвечниках языками освещали стол со старинными приборами. Фрукты из кооператива ЛСПО горкой возвышались на серебряной тарелке. Пальчики винограда зеленели. Водочка была отставлена, и появилось красное вино. Граф Феникс вспоминал, как его принимала Екатерина II, и говорил, что он до сих пор сердится на свою жену. Хозяин шарлатанил, поэтому внезапно посмотрел на Свистонова – не шарлатанит ли тот. Но Свистонов был действительно обрадован. Он любил импровизированные вечера. Ему повезло в этот вечер.
– Скажите, граф, – спросил он, кладя пальчики винограда в рот, – и почему вы воплотились в Психачева?
Утром Психачев, так как гастролей давно уже не было, катал из изобретенной им массы бусы, соединял в ожерелья, раздумывал над серьгами и брошками.
Жена тем же занималась, тем же занималась и дочь.
Масса помещалась в жестяных банках из-под монпансье и чая. Красные, синие, белые, оранжевые, черные, зеленые комки лежали на столе. Жена отрывала зеленый комочек, превращала его трением одной ладони о другую в длинненькую колбаску. Дочь разрезала на равные кусочки эту колбаску, Психачев превращал кусочки в бусы. Так и тихого домика коснулась фордизация. Вечером Психачев нанизывал эти бусы на нитку и покрывал копаловым лаком, а дня через два-три продавал их своим знакомым и в Гостиный двор как последнюю новинку Парижа. Дочь за бусами скучала. Ей хотелось, чтобы отец повез ее, наконец, на тайный бал, где люди одеты в цветные костюмы. Она хотела увидеть, как отец ее выигрывает в карты в тайных игорных притонах, а затем раздает деньги нуждающимся. А между тем, вместо великолепных балов, отец редко-редко брал ее в кинематографы и летние сады, где она отгадывала, что у него в кармане, посредством системы вопросов, да на свои сеансы фокусов там же, сеансы, после которых он должен был разоблачать себя и с эстрады говорить, что это только ловкость рук, и показывать, как все это делается.
Свистонов решил отдохнуть от Психачева собрать новый материал, заняться другими героями. «Пусть пока Психачев, как тесто, подымается в нем».