– Еще, еще, – кричат все и аплодируют. И он вращается все быстрее и быстрее. Птичка вынимает записную книжечку из каскетки и опять спрашивает: «А этому фанту что делать?» – и задорно смеется.
Опять думает Павел Уронов и, подняв руку вверх, возможно выше, возглашает: «Кормить голубей».
И вытянув шею, Даша видит, как расставляются стулья в один ряд, как садятся гости и как быстро поворачиваются головы, и видит она, что Наденьку поцеловал Куку.
После обеда стала сходиться вечерняя публика, т. е. дачники. Становилось свежо, и Зоя Федоровна раздала гостям свои теплые вещи. Дамы получили платок, жакетку, шарф. Уронову она накинула на плечи малиновую бархатную кофту, предназначенную к перешивке и потому захваченную.
Началось демонстрирование талантов.
Уронов декламировал:
Он декламировал громко, блестяще, и его синий костюм приятно выделялся на фоне зелени. Паша, запинаясь, – свои стихи.
Шансонетку про клоуна исполнила птичка. Психачев, положив ногу на перекладину забора, беседовал со Свистоновым.
– Понимаете, я для вас интересный тип. Возьмите меня в герои. Я дал по морде австрийскому принцу, и за мной бегают женщины. Это все тля там собралась. Охота вам с ними возиться, – посмотрел он на гостей. – Я – другое дело. Что? слушаете? Хотите, я про них всех расскажу вонючие случаи? Ладно? А вы меня не забудьте! Обязательно вставьте. Выньте записную книжку и записывайте.
Свистонов, улыбаясь, вынул аккуратную книжечку.
– Я доктор философии. Не верите? Вы можете описать меня со всей моей слюной и со всеми моими вонючими случаями. Да, я честолюбив. Скажите, вы талантливы? вы гениальны? Вы хорошо меня опишите. Я хочу, чтобы все на меня показывали пальцем. Фамилию оставьте ту же – Психачев. Это звучит гордо.
– А женщины действительно за вами бегают? – спросил Свистонов, улыбаясь.
– Я вам расскажу. Знаете – озера, Швейцария и тому подобная ерунда. Я был студентом, я ее мучил на фоне гор, мучил и не взял.
– Не смогли? – спросил Свистонов.
– Мне нравится мучить женщин.
– Знаете, это старо, это не годится для романа. Свистонов, опустив книжку, играл карандашиком, прикрепленным серебряной цепочкой к карману.
– Попробуем иначе подойти к вам, – сказал он. – Вы – тихий, незатейливый человек, любящий мелочи жизни. Вас не влекут мировые вопросы, потому что вы знаете, что с ними вам не справиться. В вас не творческое, а бабье любопытство. Вы слушали философию из любопытства и ботанику изучали из любопытства…
– Да знаете ли, я и в университет поступил, чтобы его охаять. Без всякой веры философию изучил и докторский диплом получил, чтобы над ней посмеяться.
– В вас есть нечто не от мира сего, – пошутил Свистонов.
– Жизнь моя пропадает, художественно построенная жизнь! – горестно воскликнул Психачев. – Сам я не могу написать о себе. Если б мог, к вам бы не обратился.
– Все это романтика, – сказал Свистонов, пряча карандаш. – Поинтереснее расскажите.
– Какого же тут черта романтика, – стал брызгаться слюной Психачев, приблизив свое лицо к лицу Свистонова. – Человек всю свою жизнь прожил с желанием все охаять и не может, ненавидит всех людей и опозорить их не может! Видит, что все его презирают, а их на чистую воду вывести не может. Если бы я имел ваш талант, да я бы их всех под ноготь, под ноготь! Поймите, это трагедия!
– Это происшествие, уважаемый Владимир Евгеньевич, а не трагедия.
Раздалось:
Психачев молчал, молчал и Свистонов. Темнело.
В окнах дома, ярко освещенного, видны были силуэты, державшие друг друга в объятиях, медленно идущие.
– Неужели я, по вашему мнению, не интереснее этих людей? – прервал молчание собеседник Свистонова.
– Это все пустяки. Все люди для меня интересны по-своему.
– Я не об этом вас спрашиваю, не для вас, а вообще.
На крыльце, а затем в саду показалась Зоя Федоровна. Свистонов, заметив приближающуюся белую фигуру, быстро проговорил:
– Дайте ваш адрес, – и в темноте записал.
– Что же вы здесь стоите? – появилась Зоя Федоровна перед умолкшими. – Вы ведь танцуете? – обратилась она к Психачеву.
Психачев поклонился.
– Танцую, танцую, Зоя Федоровна.
Входя в дом, они столкнулись в дверях с Наденькой и ритмически двигавшимся за ней под музыку Куку.
– Куда вы?
– Натанцевались. Идем в сад освежиться, – задыхаясь, ответила Наденька.
– Ладно, только смотрите, скорей возвращайтесь. Наденька и Куку сели на скамейку.
– Луна, – сказал Куку, – это романтика.
Но в наш трезвый век нам не нужна романтика… И однако, Наденька, уж такова подлость человеческой натуры, луна на меня действует. Вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь. Он отодвинул ветку и продолжал:
– Разные легенды, предания старины глубокой. Мне хочется сейчас говорить под музыку, Наденька, о гибельных двойниках, о злых рыцарях, о прекрасной горожанке! Хотел бы я жить в те времена отдаленные. Вижу я себя в готическом замке, в ночной классический час…
Поясняющим шепотом:
– Полночь. И своего двойника. Он высок, пепельно бледен и манит меня за собой. Сам опускается мост, цепями гремя. Выходим мы в черное поле, и там мой двойник бросает мне перчатку, и мы деремся, и мучаюсь я, – ведь в замке высоком моем осталась жена молодая моя на одиноком покинутом ложе. Это вы, Наденька!
– Это чудесный фильм, – ответила Наденька. – Как жалко, что музыка смолкла!
– Ах, Наденька, Наденька, – произнес Куку, – будьте воском в моих руках. Какого я из вас создам человека!.. Мы будем жить тихо-тихо; хотя нет, мы будем путешествовать. Мы посетим достопримечательные страны, увидим памятники, пожалуй, и я прославлюсь, вот только ленив я ужасно…
– Я не брошу кинематографа, – покачала головой Наденька.
– Неужели и для меня не бросите? – стараясь говорить шутливо, спросил Куку.
– Смотрите, там Паша.
Действительно, Паша стоял на освещенном крыльце и искал глазами Наденьку в темноте сада. Куку и Наденька замерли.
– Какой неприятный человек, – тихо сказал Куку. Но Паша, постояв, нерешительно вернулся обратно. Публика, покачиваясь, шумно расходилась. Свистонов прошел за калитку с Ивановым:
– Мне говорили про вас, что вы – пренеприятный человек.
– Досужая сплетня, – ответил Свистонов, беря под руку Иванова.
– Писателем быть, – сказал Свистонов, – не особенно приятно. Надо не показать много, но и не показать мало.
– Прежде всего, не следует причинять горя людям, – заметил Иванов.
– Конечно, – ответил Свистонов. – Какая сегодня тихая ночь! Какой прелестный человек Иван Иванович Куку! Прелестнейшие устремления! Необыкновенная тяга к великим людям! Вы давно с ним знакомы? – спросил он у Иванова.
– Да лет пять.
– Скажите, чем вы объясните, что он…
Рано утром вернулись Свистонов и Иванов на дачу. Зоя Федоровна еще спала среди хаоса предметов, бумажек, гор окурков, подарков.
Она нежилась в своей постели и вздыхала.
– Ну, как, – спросила она за обедом Иванова, – понравился вам Свистонов?
– Очаровательный человек.
– Ну, теперь подождите.
Куку с каждым днем убеждался, что Наденька – Наташа, и появлялись в нем сила воли и духовное упорство и то многообразие способностей, которые сопутствуют нарождающейся любви. Казалось, он помолодел. Его глаза приобрели блеск молодости, члены стали гибкими. Он чувствовал, как в нем играет жизнь. От него начало исходить настоящее очарование.
Кроме того, уже наступала осень с ее золотыми листьями, когда дачники разъезжаются и наступает тишина и дожди за окнами.
И звучала песнь в душе у Ивана Ивановича, как у настоящего влюбленного.