Быть тогда и поцелуям, и песням, и смеху, тогда она родит красавца богатыря. А сам он, гуляя по улицам, по парку, будет счастлив при виде смеющегося лица девушки.
Девушка очень красива, и тем страшнее то, что она в него верит.
На голове у девушки голубая косынка. Голубая, как это небо, смеющееся в окне.
— Захов, — сказал генерал. Он сделался строгим и сосредоточенным. — Продолжаем работу. Я созываю со вещание, повестка дня: меры по розыску профессора Трофимова. В нем примешь участие и ты!
— Благодарю, — сказал Аввакум.
На улице, за раскрытым окном, теплый ветерок шевелил листву. Недалеко был сад. Оттуда доносился детский щебет и едва уловимый запах жасмина.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Париж, 22 июля 196… г.
Эйфелева башня, гигантский, направленный в небо филигранный палец с вязаной шапочкой наверху. Дома, напоминающие детские кубики, одни выше, другие ниже; прямоугольники зеленых площадей; голубая лента Сены, тут и там перерезанная мостами, — все это поднимается вверх, мчится вверх, угрожающе растет. Потом неприятный шум в ушах, металлический скрежет, но где-то очень далеко. И — легкое, почти неуловимое прикосновение к земле, сознание, что под ногами твердая почва, безумная скачка по асфальту взлетной дорожки и наконец — покой.
Аввакум прошелся взад и вперед среди павильонов огромного зала аэропорта, заглянул в мир парфюмерии, книг, бутылок, в мир кукол и шоколада. Купив последний номер «Пари-матч», он поболтал о том о сем с продавщицами конфет, зорко наблюдая за отражением на никеле витрин тех, кто следовал за ним.
Наконец он вышел на площадь и подозвал такси.
После бесчисленных остановок — красных светофоров, заторов, выносить которые способны только люди со стальными нервами, — после бесчисленных остановок такси повернуло налево, обогнуло площадь Этуаль, положившись на милость судьбы, дало возможность перевести дух на авеню Рапп. После этого опять левый поворот, машина протискивается между шпалерами своих собратьев и скромно останавливается перед почти незаметным входом в отель «Савой». В этом отеле семь лет назад под именем Эдварда Жеромского, поляка из Канады, Аввакум прожил одиннадцать месяцев. Почти год. Специализировался в реставрации античных ваз и мозаики.
— Мосье… Эдвард?
— Мадемуазель Надин?
Он самый, она самая. Кто сказал, что в мире все быстро меняется? Надин немножко пополнела — в ту пору ей еще не было и двадцати лет. Тогда она была горничной, стелила ему постель, а теперь сидит за окошком регистратуры, заполняет карточки, принимает и выдает ключи от комнат.
— Я вижу, вам повезло, Надин! С повышением вас! — О да, верно. Мне повезло. — Она улыбается ему,
улыбается и окидывает его опытным взглядом. — Боже мой, боже мой! Эдвард! Что с вами стряслось… мой мальчик! Вы так изменились.
Изменился, изменился! Еще бы! С чем только не встречался он на своем пути за эти годы! Тут и Ичеренский, и ящур, и инфракрасные очки, и Прекрасная фея. Сто лет, милая Надин, сто лет!
— Что поделаешь — бизнес, — говорит Аввакум.
— Бизнес? — воспоминания о любви не вытесняют в ней чувства уважения. — О! — восклицает Надин.
— Картины, — поясняет Аввакум.
— Помню, помню, — говорит Надин. — Ведь вы художник. Тут вам особенно не позавидуешь. Но торговля картинами, как я слышала, приносит немалые доходы.
Аввакум кивнул головой. Большие, иной раз очень большие, хотя и не так часто.
— Надин, крошка моя, а тот номер, шестой, вы помните?
Надин качает головой. Она за свою жизнь бывала в стольких номерах! Но тут же спешит улыбнуться:
— Как же не помнить, мосье! Помню! Вам и сейчас хотелось бы получить этот номер, шестой?
Больше нет «ее мальчика» — ведь он торгует картинами.
— Хорошо бы он оказался свободным, — говорит Аввакум. — Я — консерватор, дорожу старыми воспоминаниями. А вы, моя маленькая Надин?
Она говорит, что шестой номер, к счастью, свободен, но на его старые воспоминания никак не отвечает. Вот ключ. Пожалуйста, карточку она потом заполнит, пусть он только поставит свою подпись тут вот, внизу.
Ставя на карточке подпись, Аввакум ощущает запах Надин, которая почти касается головой его плеча. Те же духи. Как все это живо напоминает то время! — Надин, может, выпадет удобный случай пройти вечерком, часов в одиннадцать, мимо моего номера?
Поужинать Аввакум зашел в кафе рядом с отелем. За кофе он успел просмотреть вечерние газеты — все до единой под крупными заголовками сообщали о «странном бегстве из Варны профессора Трофимова». Ученый-де спасал свое открытие от советских властей, которые хотели, стремились использовать его в военных целях…
В одиннадцать часов к нему постучалась Надин. Принимая гостью, он сделал вид, будто только что пробудился от тяжелого сна. Зевал. Попросил ее подождать, пока он примет душ. Пятнадцать минут, не больше.
— Ах, бог мой, с кем не случается! — обнадеживающе утешала его Надин. — Да еще после такой утомительной дороги!
Она все понимает, не маленькая.
Шестой номер! Перед спальней — гардеробная. Из гардеробной — дверь в маленькую гостиную, а оттуда в ванную. Аввакум запер гардеробную, достал из чемодана свой транзистор и ушел в ванную. Открыв кран, он пустил в ванну горячую воду, а сам сел перед зеркалом, отыскал в записной книжке «пустую» страницу и повернул диск настройки транзистора.
Было точно одиннадцать десять.
Откуда-то из эфира стали долетать точки и тире. На это ушло десять минут. Аввакум тут же взялся расшифровывать запись: «Перехвачена радиограмма „Лайт“. Текст: „Двадцать пятого июля Спартель. На следующий день берешь Ганса. Он будет ждать у Дракона. Пароль для связи четвертый. Якорь у входа в залив. Посторонних не допускать. Сойдешь только ты и Франсуа. Сразу по прибытии Ганса трогаешься дальше по условленному курсу“. Наше указание: разыщи W для получения инструкций».
На плечи с шумом устремляются струйки горячей воды. На душе у Аввакума весело — транзистор принес на берег Сены родную Витошу. Если 07 сбежал в туманность Андромеды, беда невелика — его он настигнет и там, он и там его разыщет, чтобы вернуть людям добрый луч! Ради того, чтобы им было хорошо тут, на земле, чтобы Надин не ходила по номерам, а женщины не производили на свет пауков. Весело, Фигаро… Если графу угодно танцевать… Сколько же неизвестных? Первое — Ганс. Второе — Дракон. Третье — пароль номер четыре. Уравнение с тремя неизвестными. Стоит только найти неизвестные, как кружки барабанчика станут на свое место, щелкнет замок и дверь темницы распахнется. Константин Трофимов и его секретарь будут спасены. Скорее к W! Скорее к W!
— Надин, малютка, скучаешь?
— О! — зевает Надин. — Мне хорошо. Подремала немножко.
— Подремли еще малость! — советует ей Аввакум. — Я схожу куплю вина и еще чего-нибудь.
Повернув ключ в дверях, он уходит.
Двенадцать часов ночи. Площадь у Эйфелевой башни. Он под южным ее сводом.
— Мосье Дидье?
Ему отвечает высокий мужчина с белым воротником рубашки поверх пиджака:
— Non, moi j'suis m'sier Joseph[6].
— He будете ли так любезны сказать, который час?
Человек с белым воротником поверх пиджака говорит, что уже, вероятно, время обеда. Аввакум подает ему левую руку. Затем они вдвоем поднимаются в лифте на вторую площадку. Под ногами пылает море, океан огней. Среди этого моря Елисейские поля кажутся перламутровой речкой.
Они курят. Любуются огнями города. Аввакум тихо воспроизводит текст радиограммы. Разговор ведется по-французски. Его собеседник сильно удлиняет гласные, особенно «а» и «о», и произносит он их как-то очень мягко. Он говорит:
— Видите ли, мы уже перехватили четыре такие радиограммы, текст всех почти один и тот же, только места указаны разные. В вашей, например, указан Спартель, то есть порт города Танжера. Спартель — это название тамошнего маяка. В других радиограммах значатся имена, под которыми следует подразумевать порты Средиземного моря, Бискайского залива, Ла-Манша. В Малаге ли остановится судно, в Сан-Себастьяне, в Гавре или в Танжере — пока неизвестно. Мы не знаем и того, что это за судно — в Средиземном море плавают сотни судов. Но мы послали своих людей и в Сан-Себастьян, и в Малагу, и в Гавр. Вы поедете в Танжер. Я дам вам паспорт, в нем вы найдете адрес и имя человека, который будет оказывать вам помощь. Вам повезло — только в этой последней радиограмме упоминается имя «Ганс»…
6
Нет, я — Жозеф (франц.).