Встречи с Моррисом в кубрике были неизбежны, иногда ситуация накалялась. Но в таких случаях Дринкуотер уходил, стараясь не доводить дело до крайности, но такое поведение создавало у Морриса ощущение превосходства над Натаниэлем.
Одна из таких встреч произошла в тот день, когда Дринкуотеру сообщили о его производстве.
– Ну и как тут наш бравый Натаниэль? – входя, заявил Моррис. В ответ тишина. Потом раздался голос Уайта:
– Я перенес плащ и непромокаемую накидку в твою каюту, Нат… То есть, сэр…
– Спасибо, Чоки, – Натаниэль улыбнулся другу.
– Каюту? Сэр? Что за дурацкий розыгрыш?
Тут Моррис покраснел: до него дошло. Натаниэль не сказал ни слова, продолжая укладывать рундучок. Но Уайт не мог удержаться от соблазна насолить мерзавцу, от которого он столько натерпелся, имея такого могучего заступника как исполняющий обязанности третьего лейтенанта.
– Мистера Дринкуотера, – торжественно сообщил он, – назначили исполнять обязанности третьего лейтенанта.
Взгляд Морриса мрачнел по мере того, как он переваривал услышанное. Мичман в ярости повернулся к Натаниэлю.
– Ты – хитрый дьявол! Почему это тебя, маленький выскочка, произвели в лейтенанты? Догадываюсь: опять лизал задницу у первого лейтенанта… Я с этим разберусь, – и он принялся расхаживать, кипя от гнева.
Дринкуотера снова затопила та холодная ярость, которая была ему знакома по сцене с раненым французским лейтенантом. В этот момент открытого столкновения сдерживаемое до поры наследие ужасного марша вглубь материка вырвалось наружу. Часть характера, которой он был обязан матери, диктовала ему со снисхождением отнестись к поведению Морриса, но события Галуды наполняли его душу звенящей сталью.
– Будьте поосторожнее, сэр, – угрожающе произнес Натаниэль, – следите за словами. Вы забываете, что я прошел экзамен на помощника штурмана, а вы даже на это оказались неспособны… А еще вы забываете, что мои показания могут отправить вас на виселицу сразу по двум статьям Свода…
Моррис побледнел, и на мгновение Дринкуотеру показалось, что тот вот-вот упадет в обморок.
– А если я расскажу насчет Треддла? – выдавил, наконец, Моррис.
При этих словах сердце Дринкуотера лихорадочно забилось, но он не подал вида, и повернулся к Уайту, широко раскрытыми глазами смотревшему на старших собратьев.
– Чоки, если тебе пришлось бы делать выбор между свидетельством, которое дам я и тем, которое даст Моррис, за кого бы ты высказался?
Мальчишка расплылся в улыбке, довольный тем, что и ему досталась доля в удовлетворении мести.
– Конечно за тебя, Нат!
– Спасибо. А теперь ты и мистер Моррис окажете мне любезность перенести вещи в мою каюту.
Дринкуотер наслаждался роскошью уединения, которую давала ему собственная крошечная каюта. Она располагалась на главной палубе, между двумя двенацатифунтовыми пушками, и разбиралась, если корабль готовили к бою. Ему теперь не досаждала постоянная суета кокпита, и он мог почитать в тишине и покое. Возможно, самым большим удовольствием от нового назначения стало право входить офицерскую кают-компанию и наслаждаться обществом Вилера и Дево. Эпплби, хотя по рангу и не был полноправным членом этого общества, являлся частым его гостем, практически завсегдатаем. В Нью-Йорке Дринкуотер обзавелся новым мундиром и шляпой с пером, но без галуна, так чтобы его наружность была соответствующей новому рангу, однако без излишней претенциозности. Зато без трофейной шпаги «на бедре левого борта», как шутил Дево, Натаниэль появлялся на палубе редко.
С каждым днем он все глубже вникал в многообразные обязанности морского офицера, ибо между кораблями и городом постоянно сновали шлюпки, но его участие в общественной жизни ограничивалось происходившими иногда на других судах зваными обедами. В отличие от Вилера и Дево он воздерживался от развлечений, которые нью-йоркский свет предоставлял морским и гарнизонным офицерам. Отчасти это объяснялось застенчивостью, отчасти верностью Элизабет, но по большей части фактом, что теперь у обитателей кают-компании появился младший коллега, на которого можно было без труда перекладывать часть своих обязанностей.
Главным развлечением для Дринкуотера стало чтение. Книжные лавки Нью-Йорка и походная библиотечка хирурга отрыли для него Смоллетта, и он последовательно свел знакомство с Хамфри Клинкером, коммодором Траннионом и Родериком Рэндомом.28
Именно последнее так часто наводило его на мысли об Элизабет. Романтический образ ждущей женщины овладел им с такой силой, что он стал сомневаться в реальности самой Элизабет. То, что он любил ее, теперь уже не вызывало сомнения. Образ девушки витал рядом с ним в жутких болотах Каролины, и ему начинало казаться, что она служит талисманом, защищающим его от любого зла, особенно от Морриса.
В его вражде с Моррисом крылось нечто большее, чем просто неприязнь. Дринкуотер был убежден, что этот человек является его злым гением. Семена этого чувства упали два года назад на почву естественного страха, питаемого юным мичманом, и дали всходы под воздействием цепи дальнейших событий, складывающихся в воображении в цельную картину. То, что эти события послужили становлению сильного и решительного характера мичмана, не брались им в расчет. Разве не могли остаться для него неизвестными порочность Морриса и судьба Шарплза? Разве не мог кто-нибудь иной оказаться на рее в момент, когда марсовый попросил о помощи? Разве не могли послать на бак другого мичмана, когда надо было попросить Кейт Шарплз сойти вниз в тот день в Спитхеде?
Но теперь в нем укоренилось убеждение, что зло Морриса имеет некое сверхъестественное выражение. Для Дринкуотера оно проявлялось в форме видения, кошмара, возникшего в болотах Каролины и время от времени настигавшего его вновь, порождая необоримый ужас.
Первый раз это случилось, когда он забылся тяжким сном после взятия «Креолки», потом повторилось во время шторма у мыса Гаттерас. Еще дважды мучительное видение представало перед ним во время стоянки «Циклопа» в Нью-Йорке.
Всегда оно являлось в облике белой женщины, бледной как смерть, неотступно следующей за ним, то приближаясь, то отдаляясь, но никогда подходившей совсем близко. Иногда черты ее лица напоминали Крэнстона, иногда – Морриса, а иногда – что всего страшнее – Элизабет, но Элизабет с лицом Медузы Горгоны, заставлявшим его трепетать, видение сопровождалось звуком, похожим на отдаленное бренчание цепи, скрип блоков или звяканье помп «Циклопа»…
Поэтому Дринкуотер с облегчением воспринял весть о переводе Морриса. С момента своего назначения Натаниэль ни разу не воспользовался случаем употребить полученную власть против Морриса, и с огромной радостью в душе узнал, что того переводят на один из кораблей дивизиона контр-адмирала Дрейка. Возможно, что в конечном итоге все его страхи были беспочвенными, и являлись плодом чрезмерного нервного напряжения…
Но в то утро, когда Моррису пришло время уезжать, Дринкуотера вновь одолели сомнения. Он читал в уединении своей каюты, когда дверь рывком распахнулась. В дверном проеме стоял Моррис. Мичман был пьян и сжимал в руке измятый лист бумаги.
– Пришел попрощаться с тобой, мистер долбанный Дринкуотер… – он запинался, едва глядя из под отекших век. – Хочу сказать, что между тобой и мной осталось неулаженное дельце… – и он попытался хихикнуть, пуская изо рта пузыри. – И правда, чудно… Ты и я могли стать друзьями… – в его глазах блеснули слезы, и до Дринкуотера медленно стал доходить ужасный смысл, крывшийся за словами Морриса. Тот шмыгнул носом, и утер сопли рукавом. Потом опять хихикнул.
– У меня тут письмо… от сестры… у нее есть пара знакомых в Адмиралтействе. Она пообещала мне, что с помощью своего алькова сделает меня пост-капитаном… Что ты на это скажешь, чертов мистер Дринкуотер? Разве это не самая приятная новость в твоей жизни? – он сделал паузу, чтобы посмеяться над своей грубой шуткой. Потом улыбка сошла с его губ, как и пьяная вальяжность. Угроза, которую он собирался произнести, шла от самого сердца, да еще подогревалась ромом:
28
Тобиас Смоллетт – классик английской литературы XVIII века. Хамфри Клинкер, коммодор Траннион и Родерик Рэндом – герои его произведений.