Он налил себе еще кофе, сделал бутерброд с сыром. «Этот Роже умеет заваривать кофе, ничего не скажешь... Надо предупредить ребят, чтоб они не рассказывали ничего Луизе, даже если она начнет спрашивать... ей будет еще тяжелее, еще страшнее, если она узнает... Ну и история, черт возьми! – подумал он, глотая горячий кофе и невидящими глазами глядя на зеленые кусты перед окном кухни. – Подумать только: люди ходят по улицам, работают, смеются, ругаются, где-нибудь рядом в таких же маленьких садиках, как этот, перед окном, играют дети, старушки вяжут чулки... И если б кого-нибудь остановить на улице и рассказать, что тут делается, он бы наверняка порекомендовал тебе обратиться к ближайшему психиатру...»
– Да, но какая сенсация! – уже вслух сказал он, вскакивая и на ходу утираясь салфеткой. – Какая будет сенсация, черт возьми!
В одиннадцать часов утра на следующий день бешеный стук машинки оборвался. Мишель вынул последний недописанный лист.
– Я окончил записи, – своим обычным невыразительным голосом сказал он, подходя к профессору Лорану с толстой пачкой листов.
Профессор Лоран приподнялся на локте.
– Хорошо, я буду читать, – сказал он, положив пачку на подоконник у тахты. – Ты не устал?
– Нет. Как вы себя чувствуете, профессор? У вас плохой вид.
– Ты не находишь, что меня нужно переделать? – почти серьезно спросил профессор Лоран.
– Вас? Переделать? – Мишель поколебался, потом с облегчением произнес:
– Да, я понимаю, это шутка.
– Вот как, ты понимаешь шутки?
– Конечно, ведь вы часто шутите, я уже привык. Но вас надо лечить. Я бы хотел осмотреть вас...
Альбер вытаращил глаза.
Профессор Лоран пояснил:
– Мишель изучал медицину. Это нужно для Поля, да и для других. Терапевт он хороший и в диагностике сильнее, чем я... Конечно, Мишель, мне интересно, что ты скажешь. Ведь ты знаешь, врача пригласить нельзя.
Мишель принес стетоскоп и очень долго и внимательно выслушивал и выстукивал профессора Лорана. Тот покорно поворачивался, садился, ложился, отвечал на вопросы, все время усмехаясь, не то иронически, не то смущенно. Наконец Мишель измерил кровяное давление, убрал аппарат и сел у постели:
– Кое-что в вашем организме напоминает Поля, – сказал он, – хотя вы, в сущности, совсем другой, чем Поль...
– Для начала неплохо! – снова усмехнулся профессор Лоран.
– Но я думаю, что мнимое сходство объясняется одной общей причиной: перегрузкой. Для Поля это – усиленный, неестественно быстрый рост, для вас
– чрезмерная работа и постоянное нервное напряжение. Я давно замечал, что ваша нервная система работает с перебоями, нечетко, капризно. Очевидно, такой темп для вас непосилен. Ведь вы все-таки человек... Ну, я хочу сказать, что у вас более ограниченные лимиты энергии, чем у меня, вы часто устаете. Сиаль-5 – не выход.
– Да, конечно, я все-таки человек, – не улыбаясь, произнес профессор Лоран. – Так что же произошло в моем организме в результате длительной перегрузки?
Альбер беспокойно задвигался. Если у профессора какое-то тяжелое органическое заболевание, этот проклятый Мишель так и ляпнет ему в глаза. Он хотел вмешаться, но Мишель бесстрастно проговорил:
– Крайнее истощение нервной системы. Дистрофия сердечной мышцы. Гипотония. Вы нуждаетесь в длительном отдыхе, в перемене обстановки и укрепляющем лечении. Но не в искусственном тонизировании. Прием Сиаля-5 надо немедленно прекратить.
Профессор Лоран долго молчал.
– Я думаю, ты не ошибся, – сказал он наконец. – Ты ведь не умеешь ошибаться. Но подумай как следует, что можно сделать реально. Ведь ты сам понимаешь, что я не могу сейчас бросить лабораторию и уехать куда-то надолго.
– Вы можете, – прервал его Мишель, – если ваши помощники согласятся на это время остаться здесь.
Профессор Лоран уставился на него.
– Вы слыхали, Дюкло? – спросил он, проводя рукой по влажному лбу.
– Видите ли, профессор, Мишель прав, – нерешительно сказал Альбер. – Мы могли бы на время вашего отсутствия... ну, так сказать, законсервировать лабораторию. Не проводить ни на ком никаких экспериментов со стимуляторами, гормонами, электродами и так далее. Просто жить, читать, проводить опыты в пробирках и термостатах в том направлении, в каком вы нам укажете... Лечить Поля... Нет, правда, ведь лучше будет, если вы вернетесь со свежими силами...
Профессор Лоран выслушал все это, глядя в одну точку перед собой.
– Нет, – сказал он потом. – Нет. У меня это попросту не выйдет. Мишель, сообрази, что можно сделать, если я останусь тут, в лаборатории.
У Мишеля был недовольный вид.
– Мало что можно сделать. Длительный сон. Правильный режим. По меньшей мере три-четыре часа сидеть на свежем воздухе, в саду. Усиленное питание, особая диета; витамины, гормоны, первое время – камфара. Повторяю: абсолютно отказаться от Сиаля-5. Вам больше неоткуда занимать сил, все ваши резервы исчерпаны.
– Хорошо. Разработай принципы диеты, дозировку лекарств и расписание дня. Постараюсь выполнять все твои предписания.
– Мне все же непонятно, почему вы хотите остаться в лаборатории? – спросил Мишель.
– Скоро скажу. У меня есть свой план.
За обедом Альбер рассказал об этом разговоре Роже. Тот выслушал и глубокомысленно хмыкнул.
– А ведь знаешь, – сказал он, подумав, – твой профессор, пожалуй, боится этого своего молодчика! Мишеля, понимаешь? Этот парень очень высокого о себе мнения. И не будь я Роже Леруа, если он не считает себя умнее профессора.
Альбер твердо помнил, что он не сообщал ни Роже, ни Раймону своего мнения о честолюбии Мишеля.
– Почему ты так думаешь? – спросил он.
Но Роже не любил объяснений.
– Да чего там, это же в глаза лезет, – буркнул он. – Оставь на такого типа лабораторию, он тут все на свой лад переиначит. Вернется твой профессор – ни лаборатории, ни жены.
– Ну, ты уж скажешь, Роже!
– А чего? Слепой я, что ли? Луиза, как воск, тает от этого красавчика. Разве женщины что понимают!
– Конечно, ей следовало бы влюбиться в тебя... – еле сдерживая смех, пробормотал Альбер.
– А что ты думаешь, она на этом не прогадала бы! Да ты не скалься, ничего тут смешного нет, что хорошая девочка влюбилась в такого дешевого парня. И только потому, что он первый пригрел и защитил ее. Всего сутки форы – и такой субъект финиширует, черт бы его побрал!
– Ну брось, Роже. При чем тут сутки форы? – сказал Альбер, прихлебывая кофе. – Что ж, по-твоему, такая женщина, как Луиза, может влюбиться в каждого, лишь бы он вовремя ей встретился?
– А, что ты понимаешь! – разозлился Роже. – Девочка была так замучена, что хоть вешайся. И вдруг среди такого беспросветного мрака появляется нормальный человек, не пугается ничего, никаких этих ужасов, с ней говорит ласково, смотрит на нее как на женщину, а не как на пробирку. И собой, вдобавок, недурен. Ты щенок, ты жизни не понимаешь...
– Да брось ты, Роже! – засмеялся Альбер. – Я всего на два года моложе тебя.
– Это – по свидетельству о рождении. А на деле ты передо мной младенец. Особенно – что касается женщин. Уж в этом-то Роже Леруа разбирается, будь уверен! Да не скаль зубы, послушай, что я тебе расскажу. Шел мой приятель однажды ночью по Марселю. И видит – стоит в подворотне девушка и плачет. Тихо так плачет и вся дрожит. Он подошел, начал спрашивать, что да как. Оказалось – приехала из деревни, мачеха ее из дому выжила. Устроилась прислугой. Девушка она красивая, хозяин начал к ней приставать. Ну, хозяйка заметила и сразу его – бац-бац по физиономии, а девчонку – на мостовую. И денег ей даже не заплатила. Вот эта самая Сюзон и очутилась поздно вечером на улице без гроша в кармане. И куда идти – не знает: в Марселе всего месяц и почти не выходила из дому. Этот мой приятель отвел ее к хорошим людям переночевать, дал ей денег и на работу помог устроиться. Ну вот, он вполне по-честному с ней: не приставал, никаких глупостей насчет ее красивых глаз не говорил, сразу сообщил, что у него жена и дочка, – ну, чтоб Сюзон не думала, что у него на уме баловство. И внешность у него самая что ни на есть обыкновенная – ну, человек как человек, и все тут. А эта Сюзон – красотка хоть куда и девушка хорошая, серьезная такая. Так вот, знаешь, как она в него влюбилась, это ужас, вся извелась, бедняжка. Говорит так серьезно, как молитву читает: «Знаю, что это грех – любить женатого человека, но ничего не могу с собой поделать, сердцу не прикажешь». А глаза у нее синие-синие, ресницы длинные, темные. Я прямо удивлялся, как это мой Гастон может устоять. Но он, конечно, ее жалел: ей всего семнадцать лет, девушка хорошая, зачем ей жизнь портить. Вот! А спроси, почему она именно в Гастона влюбилась? Да только потому, что ей некуда было деваться, а он ее выручил.