Впрочем, Чарли Йост и впрямь был по натуре человек мирный, а к насилию прибегал лишь в силу деловой необходимости, когда было нужно устранить зарвавшегося конкурента. Он отличался сентиментальностью, исправно жертвовал на приюты для бездомных животных и всегда плакал в кино, если картина плохо кончалась.
Гораций, черпая уверенность в присутствии Костолома, встретил его холодно.
— Ну?
Величавая манера Горация, так не похожая на все, что он видел в Чикаго, обычно внушала Чарли трепет, но столь велика была обида, что сейчас он не дрогнул. Скривив рот, что делал лишь в минуты величайшего волнения, он с такой же холодностью процедил:
— Деньги гони.
— Какие деньги?
— Какие мне причитаются.
Гораций выпрямился в полный рост. Рост этот не был велик, но само движение впечатляло. Этим умением мастерски владел Наполеон.
— Ничего вам не причитается, — сказал Гораций. — Вы знали правила, когда вступали в мою организацию. Вам простыми словами объяснили, что я не разрешаю носить огнестрельное оружие. Вы сознательно не подчинились, и я в воспитательных целях наложил на вас денежное взыскание. Разговор окончен. Костолом, проводите мистера Йоста.
— Пошли, Чарли, — сказал Костолом, и Чарли остановил на нем долгий, задумчивый взгляд.
Вообще-то Льюэллин Эванс был кроток и прозвание Костолом получил не за то, что ломал людям кости, а за то, что всем своим видом внушал подобные опасения. Ничто в его внешности не развеивало опасений самого мрачного рода, и Чарли, как было предсказано, не предпринял ни малейших поползновений к тому, что Костолом определил метким словом «бузить». Он покорно двинулся к двери, однако на пороге обернулся и тихим, но угрожающим голосом произнес:
— Еще увидимся.
С этой многозначительной речью он удалился.
Костолом вернулся в комнату и увидел, что Гораций уже вернул себе обычное, спокойное расположение духа. Подобные пустяки никогда надолго не выводили его из равновесия.
— Ушел, — сказал Костолом, — и вам лучше двигать, шеф, не то на поезд опоздаете.
— Вы совершенно правы, — отвечал Гораций. — Опаздывать нельзя. Мне намекнули, какие лошади придут первыми в два тридцать и три часа, так что я рассчитываю сорвать неплохой куш.
С этими словами он вышел из дома, чтобы сесть на поезд до Веллингфорда, где, неведомо для себя, должен был встретить Майка Бонда, Аду Кутс, Джил Уиллард, сержанта Клода Поттера из Скотланд-Ярда и других лиц, которые сыграют важную роль в его жизни.
Верно говорят: мы не знаем, что ждет нас за следующим поворотом.
Глава II
Продиктовав приятным голосом несколько малоинтересных деловых писем, Майк Бонд замолчал и словно впал в тяжелое забытье. Ада Кутс воспользовалась передышкой, чтобы поднять глаза от блокнота и оглядеться. До сих пор она исполняла секретарские обязанности исключительно в банке, а в Мэллоу-холл попала впервые и была потрясена его пышностью. Она много слышала о здешнем великолепии от своей подруги Джил Уиллард, сиделке при тетушке Майка Изабелле, но сейчас, подобно царице Савской, чувствовала, что ей не сказали и половины.[37]
Усадьба Мэллоу-холл — одна из достопримечательностей Вустершира — на протяжении четырех столетий принадлежала семье Армитейдж, пока последний представитель рода не уступил ее сэру Хьюго Бонду из «Банка Бонда». Изящная елизаветинская постройка высится среди обширного парка неподалеку от городка Веллингфорд, что в долине Ившем. Первой мыслью Ады было, что покупка наверняка стоила сэру Хьюго немыслимых денег. Впрочем, такие мелочные соображения не могли остановить легендарного человека, который всегда жил по принципу: довольствоваться лучшим, пока не подвернется что-нибудь еще лучше.
Сейчас они сидели в комнате, где, как догадывалась Ада, старик разместил свой кабинет. Все изумляло габаритами: письменный стол, камин, портрет румяного сэра Хьюго в охотничьем костюме, напольные часы и буфет в углу у окна. Лишь люди, сидевшие в кабинете, не вязались с его героическими масштабами: Ада была низенькая и коренастая, Майк — худой и жилистый. Он много ездил верхом, а студентом Кембриджа успешно выступал как боксер в весе пера.
Недавно он унаследовал от дяди «Банк Бонда», один из тех процветающих банков, которые переходят от отца к сыну (или, как в данном случае, от дяди к племяннику) из поколения в поколение, богатея с каждым новым владельцем. Майк не особо стремился сделаться банкиром, но, как ближайший родственник старого холостяка, счел своим долгом продолжить семейную традицию.
Молчание длилось так долго, что Ада забеспокоилась. Верная секретарша наблюдала за Майком как мать или нянюшка и заметила, что после смерти сэра Хьюго в нем произошла разительная перемена. Он утратил ту веселость, которая прежде скрашивала их совместную работу в конторе. Аду это удивляло и настораживало.
Дверь отворилась и вошел Коулман, дворецкий.
— Простите, сэр, — сказал он извиняющимся тоном дурного вестника. — К вам дамы.
Майк вышел из транса и непонимающе уставился на дворецкого.
— Дамы?
— Числом шесть, сэр. Как я понимаю, они явились за портретом сэра Хьюго.
— Для статуи, которую они хотят поставить на рыночной площади, мистер Майк, — напомнила Ада. — Скульптор будет лепить ее с портрета. Леди Пиннер недавно вам об этом писала.
Майк перевел на нее отсутствующий взгляд.
— Правда?
— На прошлой неделе. От имени Веллингфордской Женской Ассоциации. По ее словам, комитет единогласно проголосовал за установку памятника. Наверное, это дамы из комитета. Вам нужно их принять.
— Обязательно?
— Да, мистер Майк. — Ада Кутс умела при необходимости проявить твердость. Майк вышел в настроении еще более подавленном, чем минуту назад. Иные мужчины возликовали бы при мысли побеседовать с шестью общественницами, но он явно не принадлежал к их числу.
Ада вернулась к своим раздумьям. Одно из писем, которые она только что записала, разбудило ее воображение. Письмо это, адресованное мистеру Дж. Б. Ричардсу из конторы «Ричарде, Прайс и Грегори», содержало просьбу встретиться и обсудить крайне срочное дело. Спешка наводила на мысль, что у банка возникли какие-то финансовые затруднения. Впрочем, поверить в это было трудно — стабильность «Банка Бонда» вошла в пословицу.
Ада все еще перебирала в голове тревожные мысли, когда ее раздумья прервала особа, куда более привлекательная, чем дворецкий Коулман, а именно, Джил Уиллард.
Ада обрадовалось. Они с Джил познакомились в детективном отделе местной библиотеки, подаренной городу сэром Хьюго Бондом. Дружба, возникшая на почве общих литературных пристрастий, быстро окрепла. Теперь Ада знала о Джил все: что та — дочь бедного сквайра, получила, как пишут в «Кто есть кто», домашнее образование, рано оставила родителей, чтобы не быть им финансовой обузой, и пошла учиться на сиделку, а теперь скромно зарабатывает на жизнь этой профессией.
— Привет, Джил, — сказала она. — Освободилась?
— Нет, просто выскочила на минутку передохнуть. Коулман сказал, ты здесь.
— Как ты ладишь с мисс Бонд?
— Отлично.
— Говорят, она — самодурка.
— Только не со мной. Мы отлично спелись. Водой не разольешь. А ты как здесь оказалась?
— Мистер Майк хотел надиктовать несколько писем.
— В субботу?
— Я не в претензии. Он ужасно милый.
Еще недавно Джил от всей души поддержала бы это высказывание. До последнего времени их с Майком отношения были более чем теплыми, но внезапно наступило охлаждение, и, как следствие, обида. В ее голосе прорезались стальные нотки.
— Нда?
— Заботливый и все такое. Минут десять извинялся за то, что просит меня поработать в субботу.
— Еще бы не извиняться!
— Он думал, может быть, я собираюсь на скачки.
— А ты собиралась?
— Еще не хватало! — строго ответила Ада. — Все равно, согласись, разве не мило с его стороны?
37
подобно царице Савской, чувствовала, что ей не сказали и половины — «…и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала». 3 Царств, 10, 6–7.