Она и так не отвечала сразу, а это письмо просто требовало ответа. Встала она и подошла к столу с тем самым видом, который у нее бывал, когда рефери удалял ее с поля. Никто бы не поверил, что она вообще способна улыбаться. Выглядела она как человек, собравшийся намылить кому-нибудь голову. Через минуту-другую она ее мылила.
Гертруда относилась к Монти примерно так же, как учительница из Уэльса к юному Айвору Лльюэлину. Так и просится слово «назидательно». Как та учительница, она хотела такого мужа, у которого выправлены все ошибки. Принимая предложение, она сказала себе, что Монти, который пойдет под венец, будет сильно отличаться от Монти, предлагающего ей руку и сердце.
Представьте, что вы написали пьесу и, прежде чем показывать ее в столице, решили испробовать в провинции. Когда пьеса еще только на пути в Бродвей или Лондон, вы часто слышите слова: «Вот тут надо подправить». Иногда их говорит режиссер, иногда — местный критик, а то и швейцар, случайно заглянувший на репетицию. В случае с Гертрудой это был внутренний голос. «Вот тут надо подправить», — слышала она, и соглашалась. Привычки надо изменить, недостатки — вытравить. Среди недостатков она выделяла привычку называть ее отца жуликом и шулером; не нравилось ей и пожелание «чтоб он лопнул». Она была любящей дочерью, такие чувства ее огорчали.
Она дописывала четвертую страницу, и дело спорилось, когда вошел мистер Баттервик, похожий на лошадь, у которой есть тайная печаль. Желудок совсем разгулялся, а лекарство кончилось.
— Ты занята, душенька? Прости, не хотел мешать…
— Заходи, папа. Я просто пишу Монти.
— Так я и думал, что письмо от него. Как он, здоров?
— Вроде бы, да. Веселый такой… До поры до времени, — добавила Гертруда, скрипнув зубами.
— Где он сейчас?
— В каком-то Меллингем-холле. Это Сассекс.
— Без сомнения, лодырничает?
— Кажется, нет. По его словам, работает у Айвора Лльюэлина, этого, из кино.
— Опять? После той истории с Микки Маусом? Невероятно!
— Да, странно.
— Мистер Лльюэлин собирается снимать в Англии?
— Нет, они отдыхают. Он пишет книгу о киностудии и нанял Монти секретарем.
— М-да? — сказал мистер Баттервик, прикидывая в уме, не выходит ли новая должность за рамки соглашения; но с неохотой признал, что если этот Бодкин не использовал подлога или угрозы, секретарское место можно считать вполне удовлетворительной работой. Это ему не нравилось. Даже Монти Бодкин мог занимать такую должность целый год, и страшно было подумать, что же тогда будет.
Сменив неприятную тему, Баттервик сказал:
— Гертруда, у тебя случайно нет Алка-Зельтцера? У меня кончился.
— Есть в ванной. Сейчас принесу.
— Спасибо, душенька, — сказал Баттервик, массируя окрестности третьей пуговицы на жилетке.
Оставшись один, некоторое время он думал, как несправедливо, что он, Баттервик, должен непрестанно страдать, когда этот бездельник зеленеет как древо при потоках вод,[111] и тут взгляд упал на письмо, которое Гертруда положила на стол, чтобы ненароком не исказить цитаты.
Известно, что мастера экспорта-импорта никогда не читают чужих писем. Они вообще очень добродетельны. Тем не менее придется признать, что когда мистер Баттервик увидел злополучное письмо, он схватил его, как морской котик хватает рыбу, чувствуя, что в письме есть что-нибудь о нем. Ему захотелось узнать, насколько выразительны эти фрагменты; и в этот злосчастный миг он забыл, что он — мастер экспорта-импорта. Когда Гертруда принесла лекарство, она увидела его с письмом в руке. Он как раз дошел до того места, где Монти желал ему лопнуть.
Отцу, имеющему такую дочь, как Гертруда, очень повезло: как бы ни отклонился он от прямого пути, она не упрекнет его и не рассердится, поскольку придерживается мнения «папа всегда прав». Если бы падчерица Айвора Лльюэлина застала его за чтением ее личной корреспонденции, последствия были бы примерно такими же, что при взрыве на лондонской улице. Но Гертруда сказала:
— Ты читаешь письмо от Монти?
У мистера Баттервика хватило совести выглядеть как мелкий воришка, пойманный на карманной краже.
— Да так, посмотрел, — признался он.
— Тебе оно не понравилось?
— Вообще-то нет.
— И мне тоже. Я как раз ему об этом пишу.
— Ты не мягчи, пиши потверже.
Гертруда уверила его, что о мягкости нет и речи. Говорила она с такой спокойной силой, что у Баттервика подскочило сердце от нечаянной надежды.
— Ты разрываешь помолвку?
— О, нет!
— А почему? — запротестовал мистер Баттервик. — Черт возьми! Почему ты хочешь выйти замуж за такого типа?
— Я обещала.
— Обещания иногда нарушают.
— Я так не делаю.
— Не можешь ты его любить!
— Я к нему очень привязана.
— Подумай, а вдруг ты встретишь человека, который отдаст все, лишь бы жениться на тебе.
Слова эти явно порадовали Гертруду. Довольная улыбка на мгновение смягчила ее лицо.
— Что ж, не буду отрицать, — сказала она. — За эту неделю мне уже сделали два предложения.
— Два?
— Одно — Клод Уизерспун, о нем и говорить не стоит. Никто не выйдет за Клода, разве что на пари.
Втайне мистер Баттервик считал этого Клода более подходящей партией, чем Бодкин, но благоразумно промолчал.
— А другое — от полисмена.
— От кого?!
— Он не обычный полицейский. Уилфред был в Итоне и Оксфорде и везде играл в хоккей. Он сын сэра Уилбефорса Чизхолма, ну, ты знаешь, заместитель главы Скотланд-Ярда. Понимаешь, он захотел пойти по стопам отца, а сэр Уилбефорс настоял, чтобы он начал с самых низов.
— Очень разумно, — признал мистер Баттервик. — Если бы у меня был сын, он бы начал упаковщиком. Иначе дела не освоишь.
— Уилфред когда-нибудь займет тако-ое место в Скотланд-Ярде…
— Не сомневаюсь, — ответил отец, твердо веривший в семейные связи. — Уилфред? А это не его я встретил на лестнице?
— Его.
— Замечательный молодой человек. Прекрасные манеры. Как он извинился, наступив мне на ногу!
— Да, папа, Уилфред очень милый.
— Он сделал тебе предложение?
— Перед самым твоим приходом.
— И ты отказала?!
— А что я могла сделать? Я же обещала Монти. Мистеру Баттервику было больше нечего сказать. Он знал, что такое чувство долга ничем не проймешь. Не иначе, как в мать — та приглашала в гости людей, которых лично он не подпустил бы и на расстояние выстрела. Ирония заключалась в том, что когда дело не касалось долга, Гертруда слушалась его беспрекословно. Никто не мог пожелать лучшей дочери. Одна беда, воспаление совести. Если уж в приступе безумия она дала слово Монти, совесть не даст ей с ним разойтись.
Если только…
Мистер Баттервик вернулся к себе в кабинет и подошел к столу. У него появилась идея.
Разорвать помолвку можно лишь в том случае, если Бодкин не выдержит срока. О мистере Лльюэлине он знал только то, что тот — глава огромной студии, а для этого надо, по крайней мере, обладать умом. Человек умный внемлет здравым доводам. А что, если пообедать с ним где-нибудь и поговорить о том, что он слишком поспешно нанял этого Бодкина? Интересно, как долго после такой беседы тот усидит на своем месте?
Да, попробовать стоит, решил Баттервик. В конце концов, что он теряет?
У тех, кто занимается экспортом-импортом, мысль — это дело. Через полминуты он был за столом. Еще через минуту он нашел ручку, бумагу и конверт.
«Уважаемый мистер Лльюэлин», — начал он.
Айвор Лльюэлин, напевавший то, что мог вспомнить из «Вернулись добрые деньки», остановился на полуслове к вящему облегчению автомобилистов и пешеходов.
— Бодкин, ты когда-нибудь был в тюрьме? — спросил он Монти.
Монти ответил, что нет. Он вел «кадиллак», который Грейс купила здесь, в Англии, поскольку отвозил Лльюэлина в Лондон, где у того, судя по всему, была назначена деловая встреча.
111
…древо при потоках вод — Пс 1:3.