Из письма Салтыкова-Щедрина Анненкову четыре недели спустя, 29 января 1859 года: Мельников «давно уж собирался писать, надеясь через это попасть в вице-директоры или, по крайней мере, в директоры Нижегородской ярмарки. Однако это довольно стыдно».
Из письма Салтыкова-Щедрина брату, за год до того, 5 марта 1858 года: «Было нас тогда (в 1857 году. – Л.А.) в Министерстве внутренних дел два литератора, причастных к обличительной литературе, я и Мельников. Ланской (министр. – Л.А.) выносил из-за нас немало нападок… Не устояв (против давления других чиновников. – Л А), призывает Ланской Мельникова и требует, чтобы тот не писал в журналах».
Та же ситуация, но с другой стороны – в дневнике Мельникова, от того же марта 1858 года: «У министра внутренних дел был Салтыков Михаил Евграфович; откланивался перед отъездом в Рязань на вице-губернаторство. Ланской говорил ему, между прочим, чтобы он был поосторожнее в литературных делах, потому что Бог знает, с которой стороны ветер подует».
Этот запрет, конечно, настоящий триумф («мы слышим звуки одобренья не в сладком ропоте хвалы…»). На такой разговор сам Герцен откликается. Первое упоминание о Мельникове в «Колоколе», 1 января 1858 года:
«Отчего вы не боитесь гласности (Герцен задает этот вопрос Александру п. – Л А.), а Панин и Вяземский боятся? Отчего вы хотите искоренить взятки, а Ланской вызвал двух литераторов и запретил им касаться этого?»
«…Я с Салтыковым по одной дорожке иду, – записывает в дневнике Мельников. – Что Щедрину, то и Печерскому».
Впрочем, искоренение взяток – не единственное, за что ценится он в передовом обществе.
В том же июльском номере «Русского вестника», где опубликован «Медвежий угол», появляются и «Старые годы». Повесть, решительно выпадающая – и по тону, и по фактуре – из ряда «дорожных» очерков Печерского. Да и по теме другая. В очерках – дела современные, плуты и лукавцы, деятели эпохи «пара и электричества». В повести – дела давно минувших лет, орлы доекатерининские, дикое барство, самозабвенное холопство… И стиль письма несколько другой: вместо протокольной четкости и «незаинтересованной» цифирной правды – широкий мах кисти, да с романтическим налетом: с тайными венчаниями и похищениями, со склепом, в котором замурована красавица, с предсмертными записками, с костями, скрыто выносимыми в ящике. Поневоле отвлекаешься от «смысла» и начинаешь следить за «событиями» – как в далеком милом детстве, когда читаешь, как сказал бы Некрасов, «вальтер-скоттовское».[15]
Однако и смысл срабатывает. Крепостническая дикость прет из каждой сцены. Порют бары крепостных – ежели «из своих рук», то это знак особого снисхождения. Головами лед на реке крепостные прошибают – барам на потеху. Наложниц бары разряжают богинями – ради пущего удовольствия. Женят рабов и рабьшь – словно собак случают. Тут тебе весь будущий Лесков предсказан, с сокрушительными забавами «Очарованного странника», с постельными пасторалями «Тупейного художника», со степными набегами плодомасовских удальцов, с собачьими радостями плодомасовских карликов…
И вертится все на грани света и тьмы, в смешении добра и зла, между «да» и «нет». Рисунок четок и резок, а общее ощущение – зыблется. То автор с явным восторгом ведет повествование от имени злодея, а злодейство сквозь восторг «само собой» чернеет, то, наоборот, в разгар злодейства, описываемого с прямым ужасом и омерзением, – такая щедрость, такая широта души в герое открываются, что не знаешь, как и судить его.
Злодейства и самодурства князя Андрея Юрьевича давно соотнесены у биографов Мельникова с преданиями волжской старины, где некий владелец сельца Лыськова, князь Георгий Грузинский, во времена оны держал на пристани несколько троек и, похищая всех приезжих, вез в свое имение – кутить. Теперь такое поведение называют «амбивалентным». Вообще же не сразу и сообразишь, как назвать его. Странную фигуру выдвигает Мельников, в странном, двойном освещении. Сам казнит князь, сам милует. Сам холопов порет, сам медведя бьет, да не из ружья – ножом. Еретицу насилует, да к ней же в ноги и валится, заливаясь слезами раскаяния. Крупный человек, и во зле, и в великодушии.
Самодур, непредсказуемый. Думаешь: ну, колк сам все решает, так сам и отвечать будет, ан-нет: чуть что – концы в воду – невиноватый, или, лучше сказать, перед людьми виноватый, а перед богом – никогда. Барин и холоп вместе. Без середины.
Это-то вот магическое двоение контура и завораживает при чтении мельниковской повести сегодня, так что несколько даже недоумеваешь: как же это признанный обличитель написал такой загадочный эпос? И как приняли из рук обличителя этот эпос современники?
Ответ – на страницах «Библиотеки для чтения», только что окончательно перехваченной Дружининым из старческих рук Сенковского. В августе 1857 года, едва повесть Андрея Печерского является в «Русском вестнике», некто «И.Л.» (судя по всему, Иван Иванович Льховский, лицо, впоследствии исчезнувшее из памяти российской словесности) помещает длинный разбор-пересказ, смысл и тон которого я передам сжато:
– Что бы ни говорили наши староверы, как бы ни посыпали они пеплом свои головы, глядя на такой неприкосновенный предмет, как русская старина, – а старина эта сильно способствует осознанию благороднейших черт нашей народности. Печальны эти картины, однако есть в них и те пышные, богатырские свойства – смесь азиатского со славянским, – которыми многие так гордятся за наш народ… (Сейчас, во избежание недоразумений, И.Льховский удостоверит свою либеральную ориентацию. – Л.А.) Если славянам суждено погибнуть от прикосновения чуждых начал, то лучше погибнуть по-европейски, чем по-азиатски! (Допустим. Ну, а Печерский-то все-таки куда клонится? – Л.А.) Читая «Старые годы», – отвечает на этот вопрос критик, – вы будто внемлете звукам буйной оргии: смех, брань, проклятья, стоны, удары плетей, речи блюдолизов, дикие лобзанья крепостных красавиц… а при всем том, на этих картинках отжившего прошлого отрадно отдыхаешь… (Как же это связать? Как примирить «оргию» и «отдохновение», ужас русской дикости и гордость русским богатырством, не очень-то, видать, отделимым от дикости? – Л.А.) А это автор виноват! Он не сумел связать отдельные куски своей повести в художественное целое. (Итак, часть вины свалена на автора; однако сейчас И.Льховский сам попробует «связать куски». – Л.А.) Нам слышится что-то торжественное, эпическое, что-то насмешливо-грустное, как песнь про невозвратно прошедшее разбойничье житье-бытье, и, наконец, что-то заунывное, как погребальный напев. Это – глубоко поэтическая панихида над нашими беспутными годами…
Последняя фраза приводит Мельникова в восторг. Настолько, что он тотчас цитирует ее в автобиографии, которую пишет для иллюстрированного «Русского художественного листка» В.Тимма, где портрет Андрея Печерского имеет честь появиться в галерее знаменитых отечественных писателей, рядом с Гончаровым и Писемским…
Полтора года спустя одной мимоходной фразой Добролюбов повернет повесть Печерского нужной ему гранью:
– «Старые годы» – оглядка на прошлое, на которое мы доселе боялись оглядываться, потому что не совсем прошло для нас…
Этой фразой повесть о делах минувших возвращена в контекст дел нынешних. Репутация обличителя подкреплена. «Современник» продолжает держать Мельникова в числе своих безусловных сторонников.
Меж тем и в «Современнике» не все просто.
Некрасов – Тургеневу, 27 июля 1857 года (то самое письмо, где «Чернышевский, малый дельный и полезный… наложил на журнал печать однообразия» и где, «набивая журнал повестями о взятках, можно… огадить его для публики»):
«В литературе движение самое слабое… Гений эпохи – Щедрин – туповатый, грубый и страшно зазнавшийся господин. (Очень скоро Некрасов скорректирует оценки. – Л.А.) Публика в нем видит нечто повыше Гоголя! Противно раскрывать журналы – все доносы на квартальных да исправников – однообразно и бездарно! В «Русском вестнике», впрочем, появилась большая повесть Печерского «Старые годы», – тоже таланта не много, но интерес сильный и смелость небывалая… (Далее Некрасов излагает сюжет, сравнивая разгульного героя повести с Разиным. – Л.А.) Разница та, что Стеньку преследовали, а этот… достиг «степеней известных». Если б у автора побольше таланта – вышла бы «вальтер-скоттовская вещь…»
15
Кстати, «Старые годы» – самое популярное за рубежом произведение Мельникова-Печерского. Собственно, это едва ли не единственное его произведение, которое много и охотно переводится.