— Кожаных… Ясно. Адрес можете назвать?
— А могу, могу, миленькая. Ядринцовская, дом 35, квартира… э-э-э… два. Ты уж приезжай, сделай милость. А то она ходит везде, а у меня ремонт. И кожаные с ней толкутся, следят… Ох, вот она, за спиной! Спасите старика-а-а-а!..
И бросил трубку.
Артист был Гоша все-таки, точно артист.
Оставалось ждать.
Их было семеро, и все пришли из мусоропровода. Первый, работник райфинотдела, боролся с крупным финансовым капиталом и одержал победу. Всего неделю продержался цветочный кооператив «Резеда» и был удушен за злостные мечты о роскоши. Кооператоры, подрывавшие основы строя, удалились в рубише, а горожане продолжали покупать цветы только в кадках.
Двое из ДЭЗа № 10 боролись с собственными жильцами за экономию цветных и черных металлов — не чинили крышу. Здесь тоже была полная виктория.
Остальные — кто продержал в столе изобретение до полной протухлости, кто перестал завозить в магазины сахар, отчего самогонка в районе сделалась совершенно несладкою, — народ, словом, подобрался мелкий.
Как повелось исстари, роздано им было по «строгачу» и велено преобразиться. Откозыряли борцы и немедленно приступили к преображению на радость дающим выговоры, да не оскудеет их рука во веки веков!
Не знали борцы, что близок их час. Каждый был вырезан, отсортирован и положен в ящичек, смотря по одержанной победе. Пришло время воздаяния. Неделю дожидались они в углу, растрепанной кучкой газетных вырезок, шевелились от сквозняков, гулявших по квартире. А теперь — шабаш. Настала минута, коей так жаждала душа старика. Грандиозов облачился в старый свой, последний костюм, повязал тщательно галстук (шапку снимать не стал — опасался застенных обвалов и бурь). Включил настольную лампу с жестяным помятым колпаком и приступил к делу.
Заседание началось с. душителя кооперативов. Извлеченный из угла, лег он на стол, за которым председательствовал старик. Гранднозов встал и внятно прочел сопроводительную записку. Затем было опрошено, что имеет сообщить подсудимый в свое оправдание. Молчал душитель, распластанный на поверхности стола под резким светом лампы, нечего было ему возразить. Тогда заговорил старик. Кратка была его речь, приподнята и вдохновенна. Вот она:
— Слушай меня, подсудимый! Молчание твое — доказательство вины, подтверждение содеянного тобою зла. Виновен ты, виновны и подобные тебе. Вред принесли вы народу. Высшим мерилом есть благо народа, и если благо это — смерть, значит, и тебе оно благо. Ибо часть ты народа, он тебе судья, а я лишь исполнитель воли его. Прощай и помни!
И легла поперек листа резолюция наискось красным;
20 ЛЕТ БЕЗ ПРАВА ПЕРЕПИСКИ
И. Г.
Восторженный рев тысяч голосов донесся с кухни. Были в нем и стоны, и вопли врагов, но все перекрывало мощное, единое: «Слава! Смерть подонкам! Сла-а-а-а-ва!»
Грандиозов чуть усмехнулся, неторопливо вышел на кухню. При появлении его рев усилился, мигом стерлись стоны, потонули в ликующем скандировании, растворились в здравицах. Медленно поднялась рука, и стих рев. Грандиозов помедлил минуту, наслаждаясь властью над толпой слабых, затем неспешно вернулся в комнату. Свершалось великое светлое дело, и не было места жалости. Беззвучно лязгнул секатор, откатилась прочь голова душителя кооперативов, взревела радостная, преданная, верящая толпа. Блеснула искорка и погасла на дивно отточенном лезвии. Старик смахнул ее на пол, а под режущий круг лампы лег следующий преступник.
Возбуждение охватывало старика. Под неслышный лязг садовой гильотинки произносил он приговоры, ставил резолюции, напутствовал осужденных в последний путь, смотрел, как вылетают и гаснут искры их маленьких душ, смахивал пепел.
Пела душа. Вращался бешено диск, и властвовал его движениями старик Грандиозов. Был он один в эти сладкие минуты, вершил суд суровый и праведный, и некого было бояться ему, даже Полюгарова.
— Не страшен ты, Полюгаров! Ибо сам стал я властью и нет надо мной суда!
Так вскричал в упоении старик Грандиозов, бывший Зиляев, и опустил нож на шею бюрократов из ДЭЗа № 10. Умерли бюрократы, и проводил их Грандиозов на небо, к полюгаровским крестникам. А следом ушли туда же кооператоры из «Резеды». По букве виновен был душитель их, а они вдвойне — по духу. Не обманывало старика классовое чутье, не подвело и теперь. Ушли они списком, ибо врагами были по сути, и бешеный рев с кухни подтвердил правоту содеянного.
Сыпался в ловушку мусор, тени прыгали по стенам, по лакированным ящичкам с литерами. Через стенку жадно прислушивался Гоша. В режущем круге света продолжалась казнь.
«Скорая» сработала быстро. Подкатила к подъезду белая машина с крестом, вышли из нее двое в белых халатах, с чемоданчиком и устремились внутрь.
Тут Гоша отлепился от кованой решетки, которой были забраны окна еще при отце, и переменил позицию, а именно перебрался к дверям. Приник к глазку, отворив от наслаждения рот
Шаги простучали по лестнице, врачи остановились у второй квартиры, нажали кнопку звонка.
Никто не открыл им. Занят был старик Грандиозов, очень занят, творил справедливость.
Врач, который повыше, прислушался:
— Говорит. Что-то о счастьи народном… Стучи! Низенький крепко саданул кулаком по филенке.
— Ломать надо, — озабоченно сказал высокий. — Сгоняй за слесарем.
Низенький помчался вниз по лестнице.
— Ломайте! — шептал Гоша сквозь дверь. — Круши! Дави гада!
Ему хотелось плясать.
Грандиозов просунул палец под влажную тесемку. Бюрократы умерли, но праздник продолжался.
— Враги народа! — сказал себе старик.
Давно погибшие, но не казненные Грандиозовым, находились они под литерой «В» и пролежали бы так еще долго. Лет тридцать назад кое-кого реабилитировали (стонал, выбегая ругаться на кухню старик, убирая их дела из картотеки). Но оставались еще карточки в ящиках под литерой «В», приберегались до грядущих сладостных выходных.
И вдруг с ужасом прочел Грандиозов в газетах, что и с этих оставшихся собираются снять обвинения, вырвать из картотеки навсегда.
— Не отдам, не пущу, не отдам… — шептал он, выдирая дела и швыряя на стол, под лампу. Ворохом ложились под режущий световой круг ломкие газеты, брошюры, литографированные портреты, убереженные до времени стариком.
Торопливо залязгал секатор. Умерли вторично — не успевшие застрелиться, покорно вернувшиеся на Родину по вызову, не сгоревшие от заработанной до революции каторжной чахотки… Не отпустили их тогда, не отпустил и сегодня старик Грандиозов. Не для того полвека собирал он картотеку. А первое дело появилось еще в тот вечер, когда в третий раз встречался он с Ефимом Петровичем…
Полуфабрикат стал изделием, годным к употреблению. Оставалось нацепить ценник.
Проходила третья встреча в том же кабинете. Все также было здесь. Просто, скупо, жестко. Портрет. Под ним Полюгаров. Хоть и стал он негласным властелином завода, но сирых да убогих не забывал привечать. Протянул руку, предложил сесть.
И опять пошло: вопрос — ответ. Старший товарищ и младший товарищ.
— Как на участке дела, Грандиозов?
Нормально дела, как же еще-то. Стремимся вперед и выше. Ответил, конечно, как полагается.
— Дисциплина?
И с этим ажур. В такие времена-то… Держится дисциплина, куда они денутся…
Здесь товарищ Полюгаров позволил себе пошутить.
— Экую ты себе, Грандиозов, фамилию взял. Язык сломаешь. Как только разрешили…
— Наоборот, Ефим Петрович! — бодро откликнулся Грандиозов. — Всячески приветствовали! Фамилия моя — времени соответствующая. Дела в стране-то ого-го какие разворачиваются. Дух захватывает!
Так и беседовали. И уже в самом конце разговора, буднично, как о чем-то давно решенном и наскучившем, сообщил Полюгаров о главном, зачем вызывал.