Он понаблюдал за струйкой табачного дыма, которая плыла вверх в свете лампы.
– И талант во мне, несомненно, есть, вот только не знаю, какой. Может, певцом великим стал бы, если бы выучился.
Дели даже растерялась. Голос у дяди Чарльза, конечно, неплохой, но великий певец – это он, пожалуй, хватил слишком. Однако, чтобы поддержать разговор, спросила:
– Почему же вы им не стали, дядя Чарльз?
– Бедность, – вздохнул Чарльз. – Все на старших братьев ушло, мне-то мало что досталось. После школы сразу работать пошел. Да и отец крутого нрава был, так со мной обращался, что не до музыки!.. Теперь вот вспоминаю детство, юность и думаю: слишком я со своим сыном миндальничаю. Ведь он ни гроша из своих заработков в дом не принес.
– Он же дома не живет, дядя Чарльз, возразила Дели. – И потом, он всегда мечтал в университете учиться.
– До сих пор так и мечтает, – подхватил Чарльз. – А писателю не затворничество с книжками нужно, а в людской гуще дело настоящее. Тут скорее научишься.
Дели вздохнула. Дядя вечно так: его послушать, он всегда «так и знал». («Я всегда знал, что в том ручье – золото».) Любит порассуждать, сидя в кресле: «Вот если бы…», – лучше бы про свое не забывал, а то забор совсем повалился, выгоны колючкой заросли.
Эстер очень гордилась Адамом: вон какое стихотворение сочинил, для Бесси, конечно, старался. Она вырезала произведение сына из газеты и наклеила в альбом. Но Адам только рукой махнул:
– Что тут особенного? Обычная баллада, читатели такие любят.
Дели даже обиделась: сам посвятил ей стихотворение и – «что тут особенного?» Хотя, может, он вовсе и не для нее писал, а для Бесси Григс? Ведь у героини стихотворения светлые волосы.
В ответ на подозрения Дели Адам со знанием дела принялся толковать про поэтическую вольность, а Дели обозвал буквоедкой. Впервые влюбленные серьезно поссорились.
23
– Ку-у-и-и!
Адам! Наконец-то! Дели замирает от счастья, когда раздается долгожданный крик с другого берега или гудит пароход, с которым брат возвращается из Эчуки – звуки, возвещающие приезд Адама, кажутся ей сладостной музыкой. Эхо еще не умолкло, а Дели уже сбежала по ступенькам, волосы распущены – Адам любит, когда они развеваются на ветру – и полетела мимо сосны, на которую частенько забирается помечтать о своем любимом, и мимо кустарника и с песчаной крутизны – вниз, к воде.
Но здесь Или, и руки влюбленных соприкасаются лишь на мгновение. Прикосновение рождает электрический разряд, возбуждающий трепетное волнение в сердцах.
Привычной дорогой они идут к дому. Эстер уже ждет на веранде: как там ее любимый сынок? Не похудел ли, нет ли какой хвори? Но лицо его светится счастьем, тело полно сил и здоровья, и она успокаивается, ласково проводит рукой по светлым волосам сына и целует его в щеку.
– Как прошла неделя, сынок? Все в порядке?
– Как всегда, мама.
Дели резвится, как ребенок, скачет через две ступеньки, вертится на носочках по веранде и распевает:
– Ой, для «Элизабет» что-то не придумывается. А вот —
– Филадельфия, хватит, угомонись, – Эстер снисходительно улыбается. В сущности, Филадельфия совсем еще ребенок, хотя и проглядывает в ней порой не детская мягкость, а на губах играет загадочная и чарующая улыбка молодой женщины.
Адам смотрит на нее лишь как на младшую кузину.
С ней можно подурачиться, за волосы ее подергать, по ничего серьезного между ними нет и быть не может. В этом Эстер не сомневалась.
Обычно Адам приезжал в середине субботнего дня и оставался до полудня воскресенья – целых двадцать четыре часа под одной крышей с Дели.
Пришло время цветения. Земля покрылась пестрым ковром, сотканным из желтых лютиков, белого бессмертника и фиолетового душистого горошка. Взявшись за руки, Адам и Дели брели по этому благоухающему разнотравью. Дели присела в центре горящего золотом пятачка и стала набирать букет из блестящих, словно лакированных, лютиков.
– Любишь лютики? – Адам взял у Дели букет и провел им по ее обнаженной белой шее. От пыльцы у щеки остался след. – Любишь, – Адам наклонился и поцеловал желтое пятнышко. Дели вскинула руки и обвила шею брата, он обхватил ее талию, плечи, прижал к себе – крепко, жарко, по-мужски; цветы, забытые, рассыпались по земле. Дели положила голову Адаму на плечо и закрыла глаза. Все словно обрело незримую связь, соединилось в застывшем мгновении: биение сердец, движение крови, солнечный свет, тепло юных тел и золотое море цветов вокруг.
Позже, когда они, взявшись за руки, продолжали свой путь по цветущему лугу, Адам вдруг сказал:
– У меня для тебя приятная новость. Вот здорово! А какая? Подожди, скоро узнаешь.
– Нет, давай скорей, ну, пожалуйста.
– Какая ты нетерпеливая. Только у меня новость несъедобная. Я тебе про Минну хотел рассказать.
– Минна – бедняжка. Что у нее?
– Я с ней на улице столкнулся, денег ей дал на еду, она попросила. У нее скоро еще ребенок будет, жить совсем не на что. Короче, к нам в редакцию с верховья один миссионер зашел, просил рекламу дать его миссии. Я ему про Минну и сказал. Так вот, он ее с собой забрал вместе с детьми и всем барахлом.
– А она сама согласилась ехать?
Ну да. У этого типа миссия оказалась в родных местах Минны. Это где-то в районе озер Мойра. Минна там жила, когда была маленькая. Она сама из племени мойра, там кое-кто из них еще остался. Поэтому она сразу согласилась ехать.
– Адам, какой ты молодец!
Дели даже остановилась, чтобы обнять брата. Адам уже знал, как начнет статью о народе, лишенном земли и будущего: «Изгои на земле, которая дана Богом в их безраздельную собственность»…
Как только выдавалась свободная минутка, Адам и Дели, не сговариваясь, шли к тому месту, где когда-то воскресным утром Бесси раскладывала еду на траве. Молодая эвкалиптовая рощица, окруженная небольшим ручьем, преображалась в театр, и они играли в нем роли античных героев. Там Адам впервые понял, что любит Дели и, признавшись, готов был неустанно повторять слова любви.
Невозделанная, покрытая кустарником земля Австралии не очень-то подходящее место для свиданий влюбленных пар, истинно любящим и здесь рай. Адам и Дели лежали на жесткой иссохшей земле среди колючих кустов. По их рукам и ногам беспрестанно сновали муравьи, в волосах запутывались падающие с деревьев бледные желто-коричневые листья эвкалипта, укрывавшего под своей сенью молодых людей.
Адам все теснее прижимал Дели к себе, и она, испытывая неведомое ранее чувство нарастающей радости, удовлетворенности, безмолвно подчинялась его власти. Он целовал ее закрытые глаза, и каждый поцелуй казался ей пурпурной пустотой, в которую стремительно летели золотые искры. Плоть ее еще спала, и ласки любви дарили лишь покой и благодать, тогда как в нем, родившись, росло сладостное и пугающее волнение. Поцелуи его оставались ласковыми, безмятежными и целомудренными, но желание плоти, едва сдерживаемое им, грозило вырваться наружу и захлестнуть обоих.
Слегка касаясь губами ее темных мягких волос, Адам быстро зашептал:
– Это по-латыни? – невнятно пробормотала Дели.
– А что, разбор предложения тебе уже не под силу? – засмеялся он.
– Нет. Из латыни мне под силу только одно – «amo – я люблю».
– Тогда слушай. Это Петроний.