И тогда она сказала каюру: пора ехать.
Она встала, попрощалась с хозяевами.
Он сказал ей:
— Здравс-твуй-те, девушка!
Он не сказал: прощайте. И, наверное, он был прав. Девушка должна уверовать в то, что будет здравствовать много лет и зим…
Приехав домой на каникулы, сыновья привезли книжку в крепкой коричневой одежке.
— Тут про человека нашей Реки написано, — сказал Микуль, Волнистая Голова. — Про Федора-старика из рода Казамкиных.
Дело было вечером, после ужина. И отец, мастеривший топорище, сказал:
— Раз написано — читай, послушаем, — и взялся за нож, поскольку руки не должны быть без дела.
И старший начал читать. В книге был описан один эпизод из жизни старика. Тот, военный, который Демьян хорошо знал. Сначала он слушал и строгал. Потом его руки замедлили движение, и он отложил в сторону нож и топорище. И теперь только слушал. И руки его со следами многочисленных порезов и ссадин, казалось, тоже прислушивались к странно звеневшему голосу сына.
В памяти невольно всплывали картины жизни военных лет и зим…
Смолк сын. Книга все свои слова о старике сказала, понял Демьян.
Дом долго молчал.
Наконец Микуль, встряхнув светлые кудри, тихо спросил отца:
— Возможно ли такое?..
Отец, по обыкновению, помедлил, потом, взвешивая каждое слово, проговорил:
— Было такое дело… Было.
— А больница?! — встрепенулся младший, Юванко. — Там бы все ему сделали. Может, вылечили бы!..
— Хе, в больницу? — удивился Демьян. — Так это дело-то в какие времена было?! В войну еще… Это сейчас, случись что, — вертолеты, самолеты и всякие другие машины тебе! А тогда, кроме оленьей упряжки, мы ничего не знали. Все на оленях.
— На оленях могли его в район отвезти? — спросил Микуль.
— Так дело к весне было. Когда ему стало хуже, распутица началась. А до района-то вон сколько дней надо ехать! Расстояние-то по тем временам не шуточное!
Помолчал Демьян, потом припомнил:
— Председателем колхоза тогда Коска Большой был. Рисковый человек. Большой человек. Тоже из рода Казамкиных. Так вот он, несмотря на распутицу, предлагал на оленях до района. Но Федор-старик наотрез отказался.
— Почему отказался?
— Наверное, о земле думал. Человек чем старше, тем крепче привязывается к тому месту, где родился и вырос. А ведь он мог уехать и не вернуться…
— А почему от людей ушел?
— Может быть, он не хотел сострадания. И не хотел причинить боль своим близким. Иногда в одиночестве легче…
— Это… мог сделать кто-то другой? Не сам, ведь другому сделать… проще, что ли…
— А у кого было такое право?! Кроме доктора, конечно. А доктора не было. Да и то не всякий, наверное, согласился бы в этакой-то глуши.
— Чем-то лечился? Что-то у него было?
— Конечно. Разные травы, смолы, отвары грибов. Медвежье горькое, медвежье режущее, медвежья вода.[84] Да мало ли других целебных вещей в наших урманах и борах? Все это помогало ему выжить.
— А как он охотился после?
— Как? Как все охотники. Осенью, по малому снегу, на оленьей упряжке охотился на белок и глухарей. Зимой, по глубокому снегу, конечно, лишь настораживал и проверял потом капканы и ловушки…
— Тут написано: наградили его медалью…
— Это уже по окончании войны. Оказалось, что он очень помог фронту — сдал много пушнины в военные годы.
— После войны он долго охотился?
— По-моему, не очень долго. Может, год-два. Может, больше. Как только кончилась война, здоровье его пошло на убыль, труднее ему стало. Главное, он выиграл войну. Тут и старшие сыновья его второго дома,[85] Спиридон и Сидор, стали подрастать, на охоту стали ходить.
— В книге еще Сухинин есть…
— А-а, это из района, Сухинин. В войну он главным по пушнине был. Все хорошо помнят его. Тогда он среди охотников дневал и ночевал. Помнят до сих пор…
Микуль, задумчиво глядя на книгу, сказал:
— Помню, когда я был еще совсем маленьким, старшая тетушка, Федосья, шила странные кисы — без носка, подошва круглая такая. Я не мог понять, для чего такие кисы. Меня брало любопытство, и я приставал к ней с расспросами. Она говорила: «Для папы шью». А взрослые шикали на меня, чтобы я не приставал к тете с глупыми вопросами. А я ничего не мог понять. Выходит, она шила для него?..
— Да. Она старшая дочь от его первого дома. Была замужем за моим старшим братом, которого звали Никитой. С войны он не вернулся…
— Значит, мы родственниками были…
— Да, родственники.
Помолчали. Потом Микуль проговорил, ни к кому не обращаясь:
— Как он все-таки решился? Это, должно быть, так… — и он не договорил.
— В нем была необыкновенной силы жажда жизни. Эта жажда жизни, думаю, помогла ему, — тихо сказал Демьян. — И опять же война… Войну надо было одолеть…
— Я бы, наверное, не смог… — признался Юван. — Духу бы не хватило…
— Все это… человек обретает с годами, — сказал Демьян.
— Откуда ты так хорошо знаешь его жизнь?
— Откуда?.. Я думал о нем… — сказал Демьян. — Впрочем, это знают все люди моего поколения. Ведь на одной Реке живем, одной жизнью живем…
Замолкли сыновья.
И Демьян осторожно, словно переполненный сосуд, взял заскорузлыми пальцами книгу, поведавшую о судьбе его родственника и земляка другим поколениям.
Ампутированные конечности сохранялись в кожаном мешке в укромном углу лабаза. И когда он ушел из жизни, по его завещанию, он взял их с собой.
По поверью ханты, без какой-либо части твоего тела тебя не примут в Нижнем мире до тех пор, пока не разыщешь потерянное.
Как и при жизни на земле, в Нижний мир человек должен являться без всяких потерь, сохранив человеческий облик.
25
Демьян, поговорив со Спиридоном о житье-бытье людей верховья Реки, об урожае на зверя-рыбу, попрощался и проводил его в дорогу. Затем вытащил из-под сиденья мешок и проворно, чтобы впустить меньше холода, открыл дверь и перешагнул порог магазина. И неторопливо, припоминая все заказы жены, покупал необходимые товары. А на остаточные деньги с болью, ворохнувшей грудь, попросил водки.
— Демьян Романыч! — удивилась продавщица. — Что с вами?!
— Так у меня гости приехали, искатели, — пробормотал Демьян. — По-русским обычаям встречать их надобно. Гости все же…
— Да они сами кого угодно упоят, Упоят да еще и оберут, — загремела продавщица. — Всякие там среди них, знаю…
— Не-е, эти не такие, по-моему… — вставил Демьян.
— Ну, сам гляди!.. — сказала она и выставила на прилавок бутылки.
Было ей чему удивляться. В отличие от своих сородичей, Демьян не проявлял интереса к дурной воде, почти не покупал ее. Правда, иногда, очень редко, выпивал. Выпивать выпивал, но потом несколько дней ходил сам не свой, с дурной головой. В такие дни он не чувствовал себя человеком. И зверем себя не чувствовал, ибо звери не пьют. А так, превращался в ничто, в пустоту. А земные дни — они так хороши! — не хотелось попусту убивать дурной водой — водкой. Ведь они не вечны! У них есть предел. Тем более, что у него всегда находились дела поважнее, чем вино.
Но теперь, увидев в магазине бутылку, он подумал, что, быть может, это есть та вода, что способна утолить его жажду-боль в груди. А жажда-боль все не проходила, все мучила его. С этой жаждой-болью он поехал в школу-интернат проститься с сыновьями. И сыновья, как это принято у всех интернатских детей, навязались проводить отца. Встали на правый полоз нарты — на сиденье были сложены покупки — и проехали до скотного двора возле речушки Лархи, за окраину села. Там Демьян попрощался с ними, сказав, что после охоты, коли будут живы-здоровы олени и сами, съездят сюда всей семьей. И мать, и сестры приедут. Раньше этого срока пусть не ждут. А коль кто из них, сыновей, заболеет вдруг или что другое случится, пусть об этом через путников слово-весть родителям пошлют. Тогда он приедет до срока.