Изменить стиль страницы

Сердюк Андрей

Золотая Пуля, или Последнее Путешествие Пелевина

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

«Есть знания, которые мы знаем.

Есть вещи, о которых мы знаем то, что мы их знаем.

Мы также знаем, что есть вещи, про которые мы знаем,

что мы о них ничего не знаем».

Дональд Рамсфелд.

Повесть, которую найдёшь ты, мой читатель, под этой невзрачной обложкой — быть может сбивчивый и не совсем умелый, зато на удивление правдивый рассказ о том, что произошло на самом деле, хотя, в действительности, возможно, и не случилось, в те самые-самые, ныне легендарные, времена, когда Последняя Битва За Сознание Масс была уже так близка и неотвратима, что грядущий её пепел холодил своим чёрным шелестом всякое умное сердце, а угасающие надежды людей, считающих себя вменяемыми, были связаны с семёркой отважных бойцов под водительством героя, имя которому Пелевин.

Прочти эту повесть, мой читатель, — прочти и утешься.

Покуда ты ещё в себе…

1

(ВКЛЮЧАЯ ПРОЛОГ)

Сначала было слово за слово.

Затем сразу совком по лбу.

Пока малец соображал, заплакать ему или нет, взбесившаяся его подружка, по девчачьи коряво размахнувшись, ещё раз шмякнула ему в лобешник своим красным пластмассовым кайлом. Бабах! — на тебе, дурак невкусный!

От души приложилась красна девица. Судя по звуку.

И снова влажные песчинки веером.

Это, конечно, всё красиво, — верблюжьи брызги жёлтого салюта в сонных лучах октябрьского солнца, — но ситуация в секунду прошла точку невозврата. После этого парню уже, собственно, ничего другого и не оставалось, как только зареветь. Горькими горючими слезами. Без излишнего геройского выпендрёжа.

Что он срочно, не сходя с места, и предпринял.

Правда, по началу, как это у них, у нынешних-то, водится, в один лишь глаз, — вторым, прищурясь, стал напряжённо зырить по сторонам. Хотел, вероятно, лично отследить реакцию мировой общественности. Общественность, заметим, его не подвела: обе старушенции, ослабившие было — за досужими рассуждениями о видах на дивиденды по акциям «Газпрома» — контроль над ситуацией, тут же подорвались со своей скамейки. И ну на детскую площадку, бодро, скачками, обгоняя друг друга, — туда, туда — к эпицентру «кровавой» трагедии.

Пацан, узрев, что миротворческие силы на подходе, перестал экономить ресурс жалости к самому себе, расслабился, и припустил уже в оба-два глаза. Губы его задрожали. Носопырка соплями набухла. Началась у парня вульгарная истерика. Зашёлся.

Ну, а что юная феминистка?

Она, ошарашенная столь неожиданным результатом своей агрессии, в миг сделалась испуганной, уронила безвольно совок на дно песочницы, и, побледнев, на всякий случай тоже завыла. Причём, мастерски, — с ходу навзрыд. Жалейте, люди, — коль на то дело пошло, — тогда уж и меня несчастную жертву тёмных страстей. И вообще: не я, дескать, виновата. А она. Слышите, — она самая. Моя пассионарность.

Колодец двора наполнился тревожной какофонией, вобравшей в себя нарастающий детский вой, шелестящие старушечьи причитания и визгливый лай подоспевшей жучки.

«Маленькие, а уже люди, — усмехнулся известный литератор Виктор Олегович Пелевин (для нас же — просто Виктор), внимательно, с неподдельным интересом наблюдавший со своего балкона на правах досужего зеваки за этим уличным представлением. — Ты посмотри, как грамотно себя шмокодявки позиционируют!»

Интерес, который вызвала у него эта будничная сценка, имел неясную природу. Даже, можно сказать, туманную. Чем проняло? Вроде бы и ничего такого, типа особенного. На первый взгляд. Дети, как дети, — существа с глазами, в которых пока ещё виден первоначальный свет. Тот самый свет, что, — как ему и должно, — гаснет с каждым их шагом по дороге, ведущей в пустыню реальности. Скоро будут людьми. Вон, — уже почти люди. Так что, ничего, казалось бы, особенного.

Но видать, зацепило его, непростого такого и актуального мужчину, своей банальной драматургией это утреннее происшествие, задел его, видать, своим внутренним нервом этот шумный анекдотец, раз позабыл он, чего ради в такую рань на балкон вышел. Что не говори, а показатель. Раз позабыл.

Впрочем, тут же и вспомнил.

Ещё бы не вспомнить, когда в правой его руке был по-прежнему зажат помидор. Крупный такой. Спелый. Даже, пожалуй, что и не спелый, а переспелый, — уже с трещиной. Здоровый переспевший помидор. Помидорище. Сорт «Бычье сердце». Размером с бычье сердце. Какая же, ей богу, гадость!

Ей-ей, гадость. Ладно, — сейчас. Сейчас разберёмся.

И Виктор глянул для начала вниз, — проверил на всякий случай, что у него там, под балконом, собственно, творится. Не дай бог ещё зацепишь кого…

На газоне всё было нормально. Никого не было. То есть пусто на газоне было. Лишь ковром мелированные листья с осипшей берёзы. И всё.

Ну и хорошо, ну и славненько, — стало быть, тогда можно.

Как птицу на волю, подбросил он томатину вверх. Отправил её привычным манером в свободный полёт. Мол, лети, если хочешь. Лети, томатина! Давай! Хоп-хоп-хоп!

Но та, лишь на мгновенье зависнув в верхней точке взлёта и отразив на прощанье глянцевым своим боком случайно залетевший в местные пределы луч, не полетела, нет, но рухнула камнем. Упала на жухлую осеннюю траву. Ну, и шмяк! — сочно так взорвалась. Оросила красным жёлтое на зелёном.

Всё. Алес капут.

И — «Я сделал это!»

Виктор брезгливо вытер руку о халат.

NP. Ничего личного. Ну просто не любит человек помидоры. Вообще. В принципе. Не любит и всё. И мочит их. Втихаря. При любой возможности. В меру своих слабых сил. Но методично. Методично. Уконтрапупивает. Помидоры он эти. А вместе с ними и некоторые свои детские страхи. Заодно уж. Но об этом… Ну не сейчас же действительно об этом. Не сейчас…

Такие дела, как сказал бы старик Воннегут. А Мураками бы с ним согласился. Такие дела.

Ну да ладно. Проехали.

Виктор облегчённо вздохнул и по-собачьи стряхнул с себя алое наваждение. Утренний ритуал благополучно завершён, — можно теперь с чистым сердцем и за нетленку. Пожалуй…

Нет, стоп, — блин! — ещё же один вопросик собирался прямо с утра утрясти. Чуть было не забыл, голова-два уха, что надо в управу прозвонить насчёт крана. Вчера сантехник, зараза, опять не объявился.

Можно было, конечно, и самому поизносившуюся прокладку заменить, — не велика премудрость, тем более для мужчины с верхним инженерным образованием, но… но не можно. И тут всё дело в принципе. Как говорил Филипп Филиппович, нельзя служить одновременно двум богам. И суть тут не в позе и не в вызове, а в здравом смысле и житейском опыте. Пусть уж одни, тому обученные, бытиё налаживают, а другие, призванные спросом, занимаются активированием сознания.

Виктор вернулся в комнату, и, не откладывая сей подвиг на потом, решительно снял трубку с аппарата. Вызвал кнопкой из памяти цифры домоуправления, и телефон честно отработал алгоритм соединения. Но, — увы. В ответ загундосило. Занято у них там. Как всегда. И может так случиться, что занято надолго. Но Виктор, пребывая сегодня в боевом настрое, решил не сдаваться, — поставил на дозвон. Подобрал полы своего расшитого драконами халата, сел на пробковый пол в том месте, где пересекались случайно просочившиеся сквозь плотные шторы ещё два пыльных солнечных луча, сложился в позу лотоса, прикрыл глаза, вздохнул глубоко и стал терпеливо ждать…

… Учит солнечный свет, как очистить сознанье своё, лотос знанье даёт, как прозрения Дхармы добиться…

Минут этак через десять на том конце хоть и раздражённо, но всё же отозвались: