Начальник запереживал еще больше. Чувствовалось, что ему нас очень жалко. Все же, как-никак, папа и дядя Толя были настоящими учеными, а дядя Коля — настоящим писателем, хотя и не лауреатом.
— Конечно, два дня пропадают, — посочувствовал начальник. — Свозить бы вас куда-нибудь, по-хорошему-то…
Дядя Коля с трудом расцепил губы и хрипло сказал:
— Работаешь, работаешь… горишь…
— Эти самые, — заскрипел стулом папа, — достопримечательности пропускаешь.
Начальник оживился. Все же он был хорошим человеком и догадливым.
— Места у нас красивые, — сказал он. — Есть что посмотреть. Вот сейчас горбуша идет — редкостное, доложу, зрелище. Так что же?.. Сегодня у нас вертолет по точкам летит — можем вас прихватить. Облетите остров, посмотрите на него сверху. Если повезет с погодой, Японию увидите с мыса Головина. Там всего шестнадцать километров через пролив. А на обратном пути, если захотите, ребята вас высадят где-нибудь на Охотском берегу — поживете там денек. Снаряжены, я вижу, вы по-походному.
…Вертолет летел сначала вдоль океанской стороны, и внизу были отвесные скалы с низвергающимися водопадами. Скалы казались совсем ровными, словно отрезанными громадным ножом, прямо к подножию их подступало море, никаких камней, гротов и бухточек здесь не было. Иногда остров сужался, и тогда можно было увидеть внутри его озера, окруженные лесом, светло-зеленые поляны низкого бамбука, даже противоположное Охотское побережье, изрезанное заливами, и далекие-далекие, едва заметные полоски набегающих волн.
В общем, все это было просто замечательно — и сам полет, и картины, открывающиеся перед нами, и если бы я умела художественно описывать природу, то мне не хватило бы, наверное, десяти страниц.
Но я, к сожалению, не умею. Папу, например, это мое неумение страшно раздражает. Он считает, что в таком возрасте у меня должна быть просто необыкновенная фантазия, я обязана находить свежие образы и сравнения, видеть то, что огрубевшие взрослые уже не в состоянии рассмотреть. Из-за этого каждая наша прогулка за город превращается в экзамен.
— Малыш, — начинает папа, как только впереди покажется какая-нибудь полянка или лесок, — как ты находишь этот пейзаж?
— Он красивый, — отвечаю я. Папа всплескивает руками:
— Красивый!.. И только-то?.. Какое потрясающее открытие! Неужели ты ничего больше не можешь сказать об этих прелестных березках?
— Они зеленые, — подумав, добавляю я. — А стволы — белые.
У папы на скулах начинают вздуваться желваки.
— Ну, ладно, оставим березки… Вон плывет облако. На что оно похоже?
— На вату, — уныло говорю я.
— Ольга! — негодует папа. — Напряги же воображение, в конце концов!
Я напрягаю воображение изо всех сил, но облако все равно остается похожим на вату. Такая уж я бездарная.
А между тем есть очень талантливые дети. Например, трехлетний сынишка одного папиного знакомого, выйдя как-то на улицу и увидев радугу, нашел, что она похожа на арбуз. Он как раз недавно ел спелый арбуз, но, оказывается, не просто ел, а запечатлевал его в своем детском воображении.
Сын другого знакомого, между прочим, литератора — как наш дядя Коля — однажды в присутствии отца, указав пальчиком на только что народившийся месяц, спросил: «Что это там такое, желтое и тонкое, как ноготь?» Отец потом вставил это сравнение в один из своих рассказов, и все критики дружно похвалили свежесть его и оригинальность.
— Кстати, — говорит папа, — а по-твоему, на что походит месяц?
Месяц, по-моему, ни на что не походит. Он тонюсенький, бледный, красивый, и его жалко — все время кажется, что вот сейчас он дотает и пропадет совсем. А если он и походит, то лишь на самого себя, каким его рисуют на картинах.
— Ну, а на апельсинную дольку, допустим? — настаивает папа. — На подкову, на ятаган, на лепесток?
Я упрямо мотаю головой: нет, нет, нет.
Не знаю, может, когда-нибудь я научусь все это путать, но пока месяц мне кажется похожим на месяц, береза — на березу, облако — на облако, а не на верблюда, и верблюд — на самого себя, а не на облако.
…Мы летим, приземляемся на разных «точках»; к стройному красивому руководителю полета подбегают начальники помладше и, поздоровавшись, докладывают про разные свои дела.
Мы не слушаем, деликатно отходим в сторону. Руководитель, вообще, строгий. Он называет нас «граждане туристы», велит не крутиться под винтами, не отходить далеко, не подходить близко, не разбредаться и не сосредоточиваться.
Только когда на одной точке ему забросили в вертолет мешок его любимых кедровых шишек, он отмяк, сделался разговорчивым, гражданами нас больше не называл и охотно начал рассказывать местные легенды и поверья.
В одном месте он даже приказал пилотам обождать полчасика и лично возглавил экскурсию на горячее озеро, образовавшееся в кратере давно потухшего вулкана. По дороге он все время срывал то шишки с кедрового стланика, то редкие ягоды, давал нам попробовать и объяснял, какие именно витамины в них содержатся.
Озеро оказалось на самом деле диковинным. Горячими были мягкие серные берега его, горячей была вода, по берегам клокотали кипящие родники. Все оно шипело, булькало и дымилось.
Вот здесь, между прочим, сказал наш экскурсовод, сварилась однажды корова местного товарища. За ней гнался медведь, корова с разгона залетела в озеро и тут же сварилась. Медведь, однако, не смог попользоваться вареным мясом. Он сунулся было в озеро, но обжег лапы и поворотил назад. Это так разъярило его, что, встретив другую корову, медведь одним ударом своротил ей в сторону рог.
Может, мы не очень-то поверили бы в его легенду, если бы на обратном пути нам не попалась та самая пострадавшая корова. Обрадовавшийся руководитель схватил ее за здоровый рог и стал подзывать нас.
— Идите, идите! — кричал он. — Не бойтесь — она небодучая.
Мы подошли. Рог у коровы действительно был вывернут, словно дерево могучим ураганом.
Окончание этой истории мы услышали возле вертолета, от старожилов.
Хозяин коровы, кровно обидевшийся на медведя, взял карабин, прицепил за спину рацию и пошел на охоту. А на противоположную сопку посадил наблюдателя с биноклем, который по радио командовал ему: «Направо поворачивай… Теперь налево. Давай — прямо». Короче, медведь шел по нюху, а хозяин по радио — и, конечно, техника победила.
Мы про такой способ охоты слышали впервые и очень удивились.
А дядя Коля восхищенно сказал:
— Шагает, елки-палки, технический прогресс!
![Толя, Коля, Оля и Володя здесь были i_014.png](https://litlife.club/books/109319/read/images/i_014.png)
Кроме медведей, здесь, на островах, других нарушителей спокойствия, рассказывали нам, не бывает. Существует, правда, легенда про одного заблудившегося диверсанта, но так давно это было, что теперь никто толком не помнит, где именно случилось. Помнят только, что диверсант был страшный мужчина. Он знал джиу-джитсу, каратэ, умел стрелять в темноте на звук, ломал ребром ладони кирпичи и пробивал собственной головой заборы.
Диверсант был готов ко всему, как он потом признавался. Ждал, что ему придется драться врукопашную с целым взводом пограничников, что на него закричат басом: «Стой! Кто идет?!» — или спустят собаку. Но этот жуткий шепот за спиной на совершенно пустом, диком берегу временно парализовал его. Словом, когда диверсант, связанный четырьмя брючными ремнями, очнулся и увидел, какие сопляки его арестовали, он, говорят, плакал и грыз зубами землю. Но было уже поздно.
…Скоро мы расстались с пилотами. Они высадили нас, как договаривались, на берегу Охотского моря.
Вертолет скрылся из виду; мы остались одни на бесконечном песчаном пляже и вдруг почувствовали, как далеко уже забрались. Япония была теперь ближе, чем даже Южно-Курильск, который загораживали лесистые сопки и упирающийся в облака вулкан Менделеева, остров Сахалин представлялся отсюда Большой землей, а до родного дома простиралось, вообще, чуть ли не треть планеты.