Ларри уже был у нее за спиной. Он пододвинул стул и мягко усадил ее. Быстро наполнив бокал шампанским, он протянул его ей. Все услышали громкий шепот Кейт:
– Ради Бога, Ларри, не давай ей больше. Она уже достаточно выпила.
– Я рад, что вы с Томом смогли приехать, чтобы выпить за здоровье Маргарет и Кона, Рози. Без вас было бы совсем не то, – сказал он примирительным тоном.
– Мы привезли кое-кого еще, – сказала Роза и повернулась к дверям. – Это наш сосед по Лангли-Даунз. Его зовут Роберт Далкейт. Робби приходится племянником Эндрю Далкейту. Он тоже хотел бы выпить за здоровье Кона, не правда ли, Робби?
Рядом с Томом, поддерживая его под руку, стоял мужчина, которого я раньше не видела, но о котором уже не раз слышала от разных людей. Он приехал сюда, чтобы вступить во владение землями, прилегающими к Лангли-Даунз, в качестве законного наследника. Об этом судачили во всех магазинах и лавках. Ему было около тридцати, но семьи он пока не завел, и, глядя на него, я сразу поняла, почему в народе обсуждали его самого, а не деньги, которые ему предстояло наследовать. Было бы естественнее, если бы он держал под руку молодую женщину, а не Тома, напившегося до такой степени, что не мог самостоятельно дойти до стола. Далкейт ни на секунду не отрывал сияющего взгляда от Розы, и она без всякого стыда нежилась в его лучах, даже не пытаясь скрыть своего удовольствия.
Кон наклонился ко мне, и я увидела, что его лицо исказилось от гнева.
– Господи, Эмми, – сказал он жалобно, – ну зачем она это делает? Зачем она притащила его сюда, здесь же Маргарет! Еще один, да? Еще один дурачок попался к ней в сети…
– Тише! – сказала я.
Расплескивая шампанское, Том барабанил по столу. Для Роберта Далкейта не хватило места за столом, поэтому его стул был приставлен сразу за стулом Тома. С этой позиции ему было очень удобно наблюдать за Розой. Казалось, ему совершенно не было дела до пьяного мужчины, которому он только что помог зайти в комнату; на лице его застыло довольное и вместе с тем суровое выражение. Сидя за спиной Тома, он во все глаза смотрел на его жену, и было впечатление, что в этом состоял смысл его жизни.
– Слушайте все! – закричал Том. – Я хочу вам кое-что сообщить…
Ларри перебил его.
– Том, мы тут собрались выпить…
– Я тоже собрался выпить! – не унимался Том, стараясь перекричать сидящих за столом. И Ларри пришлось уступить, чтобы соблюсти приличия. – Так вот, я собрался выпить… Это только что решено! Я даже специально пришел, чтобы выпить со всеми. Хотел представить моего нового друга Роби, за него тоже надо выпить…
– Том!
– Да не перебивай же, черт побери! Я хочу кое-что сообщить. Насчет нового корабля. Робби уже согласился, и все решено. Он будет еще одним совладельцем. Один – Робби, второй – Адам, а третий – Том. А папаша пусть катится ко всем чертям! – Он стукнул кулаком по столу, и по его пальцам, сжимавшим бокал, потекло шампанское. – Ну, что вы на это скажете? Разве не стоит за это выпить? Ну-ка, давайте, все. Ларри, наполни бокалы!
С трудом поднявшись на ноги, одной рукой он тяжело оперся на стол, а другой поднял бокал с шампанским. Приветственно размахивая им, он сказал:
– Леди и джентльмены! Представляю вам новый союз партнеров! Лангли, Лангли и Далкейт!
Руки сидящих робко, нехотя потянулись к бокалам, а взгляды невольно устремились на Ларри, вопрошая его, что делать.
Оглядев стол, Том прямо-таки заорал:
– Я представляю вам новый корабль, леди и джентльмены! Это «Эмма Лангли»!
И тут вдоль всего стола поднялись руки с зажатыми в них бокалами.
– «Эмма Лангли»! – повторяли все кругом. – «Эмма Лангли»…
Когда я вернулась от Ларри, навстречу мне выбежали заспанные кошки и принялись потягиваться на коврике. Ночка, как всегда, стала тереться о мои юбки, а Старатель, уже старый и поэтому ленивый, остался сидеть на месте. Я зажгла лампу и раскочегарила плиту, чтобы вскипятить себе чай. Расположившись у огня, я стала ждать, а Ночка, как обычно, заняла свое место у меня на коленях. Рассеянно поглаживая ее шерстку, я сидела так, пока не зашумел чайник, и почти не замечала ее неистового мурлыканья.
Всякий раз, когда я сидела вот так, одна, не занятая никакой работой, необычайно остро я ощущала незримое присутствие в доме Адама. Вот эти виндзорские кресла – они из Англии. Ореховый письменный стол, пожалуй, слишком хрупкий для моих гроссбухов, – тоже из Англии. Во всех этих комнатах было намешано столько разных стилей, что связывало их лишь то, что они тесно переплелись и срослись с этим домом. Возможно, их объединяло и то, что Адам еще во времена его пребывания на берегу отделал все комнаты резными сосновыми панелями. Наш маленький дом стал с тех пор теплым, словно в нем поселилась частичка человеческой души, хотя многие другие дома могли бы поспорить с ним в отношении изящества. Сразу чувствовалось, что это комнаты Адама: каждая их мельчайшая деталь была выверена особым взглядом краснодеревщика, человека, страстно влюбленного в дерево. Пусть это было нелепо – жить в маленьком доме в конюшенном дворе, но оба мы очень привыкли к нему, и сам Джон Лангли ни разу не заикнулся о том, чтобы снести его. Для меня Адам присутствовал здесь, даже когда его не было; каждая половица дышала его теплом, его мягким, добрым нравом. Стоило мне только оглядеться вокруг себя, и это ощущение сразу же возвращалось, каким бы чужим ни казался мне Адам после долгого отсутствия. В извилистом рисунке дерева я могла прочитать больше, чем в сухих незначащих письмах, которые он обычно присылал.
Теперь у Адама будет свой корабль. Сидя за чашкой чая, я думала о том, чем он для него станет. Пусть Адам будет всего лишь третьим совладельцем «Эммы Лангли», все равно это уже своя палуба под ногами, а ведь ни о чем большем он и не мечтал. Но мечты всегда отдаляли его от меня, и сейчас я почти жалела, что появился этот Роберт Далкейт и дал им осуществиться. Ведь зависимость от Джона Лангли была в какой-то степени и зависимостью от меня; теперь он больше не будет работать на обогащение Лангли, хотя и продолжит возить его грузы. Адам всегда по-своему боялся власти денег. Он хотел иметь их, только чтобы быть свободным от них. Я же, которая зарабатывала их так же, как Джон Лангли, была прочно связана с этой властью, тиранией, которую они неминуемо осуществляли. Я отлично помню, как однажды, сидя у камина и глядя, как я, согнувшись, работаю за столом, он сказал мне:
– У тебя редкий талант, Эмми! Ты умеешь делать деньги. И ты еще совсем молодая. Интересно, что будет с тобой через двадцать лет?
Тогда от его слов повеяло таким холодом, что мне захотелось крикнуть прямо ему на ухо, что я провожу весь день в магазине, просиживаю вечера над дурацкими книгами только потому, что у меня просто нет больше выбора. Я хотела сказать ему, что долгие дни нужно чем-нибудь заполнять, а чтобы уснуть ночью, нужно по крайней мере устать. Но с того самого утра на конюшне в Лангли-Даунз, когда я услышала его разговор с Розой, я уже не могла рассказывать ему, что творится у меня в душе. Слова застревали у меня в горле. Я была слишком гордой, чтобы говорить с ним. Кроме того, я боялась лишний раз напомнить ему о своей любви, чтобы не спровоцировать его отказ. Поэтому я ничего не ответила ему, как не отвечала и в других случаях. С годами наше молчание становилось все более мрачным и напряженным.
Но ведь именно эти деньги, вложенные в свое время в магазин Лангли, позволят теперь Адаму стать совладельцем «Эммы Лангли». Наливая себе еще одну чашку чая, я подумала, что женщины, которые делают деньги, все же приносят определенную пользу. Однако, вспомнив, как говорил со мной Вильям Джексон, я вновь пожалела, что была одной из них.
Идти в холодную постель не хотелось – все равно Адама не было рядом, – и я решила немного подремать в кресле вместе с Ночкой. Внезапно я вздрогнула от стука в окно; я подалась вперед, чтобы вглядеться в оконное стекло, и кошке пришлось спрыгнуть на пол. Бросив на меня возмущенный взгляд, она присоединилась к Старателю, спящему у огня.