Конечно, он многое дал мне, но было и то, что отнял. В частности, одежду. Он сам снабжал меня тканями со склада, чтобы я училась шить платья. Как ненавидела я эти тошнотворные серые и коричневые робы, которые он от меня требовал – и никаких кружев или украшений, чтобы хоть как-то оживить их! До чего же уродливы были шляпки – на такую не позарился бы ни один посетитель. Он покупал их где-то подешевле, вместе с ботинками. Никогда я не прощу ему эти платья, эти мрачные старушечьи платки.
– Ты не леди, – внушал он мне, – и нечего с них обезьянничать.
Возможно, поэтому я с таким трепетом относилась к платью из зеленой шотландки, которое отец купил мне перед самым отъездом; кстати, это был его первый и последний подарок. Наверное, когда Элиу умер, отцу впервые пришло в голову, что я уже женщина, а не часть магазинного имущества.
В своем завещании Элиу отписал мне несколько книг – это более походило на жестокую насмешку, призванную напомнить мне, кто я такая. Но я все же сохранила одну из них – ту самую, что теперь лежит в «Арсенале старателя».
Может быть, мне приятнее было получить от Элиу хоть насмешку, чем вообще ничего.
– Я думал, он оставит Тебе немного денег, – ворчал Джордж.
Он был большим мастером тратить чужое добро. Я только пожала плечами. Лично я и не ожидала, что Элиу оставит мне деньги. Он ценил их больше всего на свете и ни за что не стал бы растрачивать на людей, не связанных с ним кровным родством. Поэтому он все завещал своему племяннику, которого не видел много лет.
Но в конце концов можно считать, что старик оставил мне лучшее наследство, какое только мог – жестокий урок жизни, осознание того, что я должна добиваться всего сама, не надеясь ни на чью поддержку, а только на собственную энергию и ум. В какой-то степени благодаря ему я стала тверже и сильнее, а может быть, он понимал, что это лучшее, что он мог для меня сделать.
Наверное, именно поэтому меня так тянуло к Розе – она была полной моей противоположностью. Ее путь к успеху и достатку обещал быть ровным и гладким, как кожа на ее прекрасном лице. Кроме того, она унаследовала от матери удивительную щедрость, из-за которой я готова была простить ей ее несносные детские капризы. Вчера она без разговоров пустила меня к себе в палатку и поделилась со мной туалетными принадлежностями, а сегодня она готова была признать меня чуть ли не членом семьи. Вероятно, когда человек очень уверен в себе, ему незнакомо чувство ревности, так как он не допускает и мысли, что найдется кто-нибудь, кто мог бы с ним соперничать. Я знала, что очень скоро она начнет помыкать мной так же, как она помыкает братьями и отцом. Но я уже заранее представляла, что мне будет только приятно что-нибудь для нее сделать. Для меня это было началом любви.
Все знали, что завтра утром Ларри уедет в Мельбурн. Это действовало угнетающе – и даже на меня, хотя по большому счету мне не было дела, уедет он или останется. Напротив, я должна была радоваться его отъезду – все-таки он смотрел на меня с подозрением. Однако радости я совсем не ощущала. Как бы там ни было, в этом незнакомом мире он был нашей надеждой и опорой. А уже с завтрашнего дня Дэну с сыновьями придется без него обходиться – здесь было из-за чего упасть духом.
Вечером Кейт собрала всех для молитвы. В трудные моменты она становилась набожной. Я была другого воспитания и едва сдерживала улыбку, вспомнив, как Элиу с пеной у рта презирал и ненавидел «папистов», всячески побуждая к этому меня. Теперь мне оставалось лишь удивляться, что такого уж страшного он мог найти в этих людях, – вот они подошли к костру и, подчиняясь требованиям Кейт, встали возле него на колени.
– Пресвятая Богородица… спаси и сохрани нашего Ларри, – начала Кейт.
Забыв, что я в жизни не помышляла ни о каких молитвах и, уж точно, никогда в них не верила, я принялась шептать вместе с ними:
– Спаси и сохрани его…
Пожалуй, я уже слишком далеко зашла в своей любви к ним…
Перед тем как лечь спать, я отметила про себя, что закончился еще один день без Гриббона, и меня пока не начала ловить полиция. О последующих днях, которые могли оказаться совсем другими, я старалась не думать. Мне хотелось наслаждаться сегодняшним.
Глава третья
За те недели, что отсутствовал Ларри, мы воистину стали частицей Балларата – мы приняли его серый цвет, никто больше не считал нас новичками. Все оборки на платьях Кейт и Розы, не говоря уже о моем, насквозь пропитались грязью, которая при высыхании превращалась в пыль, что в общем-то не играло роли, так как бороться невозможно было ни с тем, ни с другим. Фланелевые рубашки и молескиновые брюки мужчин пришли в негодность; их шляпы были все в разводах от пота и воды. На руках у них вздулись пузыри, которая сначала гноились и кровоточили, а потом затвердели и стали простыми мозолями. Они уже знали, с какой частотой следует опускать в землю кирку, чтобы добиться оптимального результата. Они познали и коварство эвкалиптовых листьев, так и норовящих залететь в чашку с чаем, особенно если она специально оставлена, чтобы утолить полуденную жажду. Они научились правильно вести себя, говорить то, что нужно, и должным образом реагировать на происходящее. Единственное, в чем они не преуспели, – это в добыче золота, пусть даже небольшой ценности.
Они погружались все глубже и глубже, так что Дэну пришлось соорудить из брезента рукав для проветривания шахты. Они работали каждый день до седьмого пота; Дэн обладал необычайной физической силой, и Пэт почти не уступал ему. Я целыми днями наблюдала, как они вытаскивают на поверхность землю, и помогала им крутить лебедку. В другой раз я сменяла Розу и возила груженую тележку к ручью. Вдоль берегов Яррови сплошной линией лежали деревянные лотки старателей, и вся долина гудела от постоянного шума, который они хором производили. Один из нас поворачивал рукоятку и подбивал лоток снизу с помощью палки, а в это время другой лил на него воду. Осадок просачивался через проволочное сито на дне лотка, после чего попадал в специальную кружку для промывки пыли. Этим занимался Кон, и, надо сказать, неплохо с этим справлялся. В лотке же оставался кварцевый камень, который долбили, чтобы добыть из него кусочки золота или даже целые слитки. У нас пока таких слитков не было. Той пыли, что намывал Кон, хватало только на то, чтобы оплатить ежедневные расходы, а между тем нас не считали здесь Невезучими.
Привыкли мы и к крикам «Фараоны! Фараоны!», которые означали, что снова приехали полицейские и будут отлавливать тех, у кого нет лицензий. По закону каждый старатель должен был ежемесячно покупать лицензию, которая стоила тридцать шиллингов, и всегда носить ее при себе. А если она не была сразу предъявлена по требованию полиции, то нарушителя могли арестовать прямо на месте и держать под арестом до тех пор, пока он не уплатит штраф. Многим лицензия была вообще не по карману. Поэтому, как только раздавался первый возглас «Фараоны!» или крики «Солдат! Солдат!», те, у кого не было лицензий, забирались в самые глубокие шахты и отсиживались там, пока полицейские не объедут всю долину. Мы все ненавидели эти набеги независимо от того, могли купить себе эти лицензии или нет. А впечатлительные натуры, вроде Пэта, вообще чуть не плакали от унижения.
– Налоги – с большой дороги! – возмущались они вслух.
И они были правы. Для нас это был почти что разбой и беззаконие. Ведь мы были чужими здесь, не имели никакого имущества, а значит, у нас не было и права голоса. Как мы жили? Ни кола, ни двора – только несчастных восемь футов земли, на которых разрешено копать… И никому не пришло бы в голову заступиться за нас перед законодателями. Пусть тысячи старателей каждый месяц выкладывают денежки – не важно, добыли они хоть унцию золота или им вообще не досталось ни пылинки. Да, здесь было из-за чего лить слезы тому, кто мог себе это позволить.
Пэт был не в силах оставаться равнодушным к такой несправедливости, а следом за ним и Син. Как только начиналась охота, оба они тут же ныряли в ближайшую шахту. Лицензии у них, конечно, были с собой, просто они хотели создать для полиции побольше проблем. Однажды Пэт притворился, что не нашел у себя заветную бумажку; на него надели наручники, пристегнули их к полицейской лошади и сразу же отправили его на «бревно» – в специальный лагерь, который они называли тюрьмой. Если тюрьма была переполнена, людей там приковывали цепями к огромному стволу упавшего дерева и держали так, покуда за них не заплатят. В тот раз Пэт достал свою лицензию, не дожидаясь, пока его привяжут. В лагерь он вернулся с весьма победоносным видом – как же, утер нос властям; впрочем, радость его была недолгой: очень скоро он понял, что ничего, собственно, не изменилось и своим глупым упрямством он совершенно ничего не добился.