– Послушайте, Буги, – с вежливостью драчуна перед сварой обратился Пётр к психиатру. – Дело видится мне так: я даю вам двести рублей, а вы находите у меня шизофрению в стадии ремиссии с прострацией и оргазмом. Лично у меня по деталям вопросов нет, но ребята интересуются: пузырьки и кладбище – это зачем?
Владимир Андреевич запрокинул лицо и выпустил вверх щербатую улыбку. Исполатев не нашёл в этом ничего обидного, но остановиться уже не мог. Да, вы правы, товарищ Буги… Что вы сказали? Извините, мсье Буги… Ах, вы уроженец Парижа! На площади Бастилии танцуют!.. Вы правы, и улыбка ваша уместна, мсье Буги, – демонстрация сумасшествия заразительна. Может, нам поделить пополам ваш собственный диагноз? Половины хватит, чтобы получить поражение в правах и почётных обязанностях?..
Доктор уже просветил пузырьки и теперь стоял перед Исполатевым – невысокий, плотный, весь какой-то затроганный, – потряхивая глухо звякающий портфель за размочаленную ручку. Мятое лицо психиатра разглаживалось.
– Браво! – оценил он азарт Исполатева. – На медкомиссии у вас не возникнет проблем. Действуйте реактивно. Помните: человек – вместилище даймониона. – Владимир Андреевич полоснул по глазам собеседника ярким лучом.
На недолгое время ночь расцвела перед Исполатевым нежной опаловой сыпью. Когда к нему снова вернулось зрение, психиатра не было – он растворился в ночном цветении.
Стол доктора Буги был последним перед дверью, за которой военкоматские чины распределяли призывников по родам войск и воинским командам. Владимир Андреевич, склонив к бумагам нос, копал пальцем в ухе и не замечал Исполатева.
– Куда дальше, мсье Буги? – прошептал Пётр.
Нос Владимира Андреевича нацелился на призывника.
– В парикмахерскую, а послезавтра – в армию. – Психиатр вынул из уха палец и указал в сторону комнаты с военкоматскими чинами. – Во-он через ту дверь, пожалуйста.
Исполатев почувствовал, что начинает краснеть.
– Владимир Андреевич, сукин вы кот, – густым зловещим шёпотом сказал он, – уверяю вас, чтобы пройти все анализы, которые скоро вам придётся проходить, моих двухсот пузырьков не хватит!
К столу психиатра обернулись плечистый хирург и близорукий невропатолог.
– Товарищ призывник, – удивился Владимир Андреевич, – меня зовут Александр Михайлович. В чём дело?
– В деньгах! – гремел Исполатев. – В билетах рублёвого достоинства!
– В каких деньгах? – Естественное удивление на лице психиатра сменилось выражением естественного профессионального любопытства.
– В каких деньгах?! Я сейчас буду смеяться вместе с вами, но это те самые деньги, которые вчера ночью на кладбище, при масоне Некрасове, под стихи о цепном Нечаеве…
Пока не подъехала «скорая» с двумя санитарами, Исполатев лежал на медицинской дерматиновой кушетке. Сверху, для надёжности, татарским ханом восседал хирург. Прямо с медкомиссии Исполатева отвезли на Пряжку.
6. Откуда это? (продолжение)
Запрятал сердце осьминог в лучистом теле —
да так, что сам забыл, где сердцу место.
Пётр томился мутноглазой весенней маятой. Он подробно изучил медную раскрашенную тарелку «Национально-патриотический фронт „Память“ поздравляет фараона с исходом евреев из Египта», отметил нерадивую запылённость фарфорового ангела-подсвечника, бесцельно забрёл в пустую коммунальную кухню, посмотрел в окно на переходящую в бульвар Офицерскую, где оживлённо разговаривали руками торговцы пивом, пнул ногой фиолетовую луковицу, выскочившую из овощного ящика, и снова вернулся в комнату. Внутри Исполатева, как в весеннем растении, происходила таинственная работа.
Машинально сняв с полки брошюру «Пауки, насекомые» с насупленной головой кузнечика на лакированной обложке, Пётр узнал, что у некоторых толкунчиков рода эмпис самец в качестве «свадебного подарка» преподносит самке такую же крупную, как он сам, муху. В результате присевшая на ветку копулирующая пара толкунчиков, располагается как бы в три этажа: сверху размещается самец, который держит самку, та, в свою очередь, держит ногами муху – пока самка питается, происходит спаривание.
Тут Исполатев почувствовал, что внутренняя работа в нём завершилась, и он готов написать обзорную статью о текущей литературе, заказанную ему для журнала «Речь» Сяковым.
Шарик в стержне присох и Пётр исчеркал четверть листа, прежде чем вывел: «Слова Шкловского, что-де современная литература сера, как чижик, сказанные им в двадцатые, точно шляпа шулера, вмещают то, что в них не вкладывали – день нынешний…»
В коридоре затрещал телефон.
– Буэнос диас, – послышался в трубке вкрадчивый голос Паприки. – Не забыл?
– Как можно, – соврал Исполатев.
– Грасиас, – нежно пропела филолог-испанист. – Жду к шести. Маму зовут Агния Ивановна. Запомнил? Агния Ивановна…
Огорчённая весьма заметным влечением Исполатева к Ане-Жле, Паприка собрала волю в кулачок и выжала из сыра каплю влаги. На недавних пестринках у Жвачина и Скорнякина, в которых Аня отчего-то участия не принимала, Паприка была столь обворожительно нежна с Петром, выдавала ему взглядами такие авансы и сумела так распалить его преступно-наивными касаниями, что оба раза, каким-то само собой разумеющимся образом, они оказывались в одной постели.
Соблазнителем Исполатев себя решительно не чувствовал. Ему нравилась милая Паприка, он уважал её предназначение – играть с котом у камина, любить мужа и бродить с детьми по афанасьевским сказкам, – однако Пётр оценивал себя верно и не хотел обманываться.
Календарь в часах показывал восьмое марта.
Размышляя о подарке, Исполатев выкосил на лице щетину. С белой рубашкой в руках он подошёл к зеркалу и вгляделся в своё отражение. «Я вроде бы молод и как будто здоров, я влюблён и, кажется, сам могу быть любим, во мне сокрыт чудесный дар бесцельного существования, но я не настолько жесток, чтобы обманывать тебя, Паприка!»
Такси, выплеснув на тротуар лужу, остановилось перед Исполатевым.
– На Кирочную, – через сидящего на переднем сиденье пассажира сообщил таксист.
Исполатев решил, что у «Чернышевской» он хотя бы купит цветы.
На Кирочной мелькнула зелёная вывеска зоомагазина.
– Стоп, – сказал Исполатев.
Машина словно присела и упруго качнулась на месте. В подвальчике щебетали птицы, с сыпучим шорохом возились в опилках ангорские хомяки, беззвучно, мерцая лупоглазыми мордами, порхали в аквариумах, похожие чёрт знает на что, рыбы. Исполатев остановился у прилавка, где помещались птичьи клетки. Два неразлучника сидели на жёрдочке и, зашторив глаза кожаными веками, искали друг у друга клювами в изумрудном оперении. Рядом, как детский сад на прогулке, галдели волнистые попугайчики. Между прутьями пустой соседней клетки был закреплён лист бумаги с объявлением: «Продажа цыплят производится по четвергам. Детям до шестнадцати лет цыплята не отпускаются». Во втором этаже, над объявлением, дрябло свинговали два кремовых кенара. Самая большая клетка была битком набита зелёно-серыми чижами. Простая русская птичка – не дура выпить водки на Фонтанке – приглянулась Исполатеву вздорным видом.
У станции метро, носящей имя идейного, интеллигентного, чересчур правильного, чтобы быть интересным, писателя XIX века, Исполатев купил пять головастых гвоздик, взъерошенных, как третий сон Веры Павловны.
Лифт остановился на шестом этаже безликого блочного дома. Стены лестничных клеток и труба мусоропровода были выкрашены салатной краской и усеяны весёлыми ситцевыми цветочками. Исполатев мысленно поблагодарил Создателя за то, что тот, взявшись делать людей разными, не выбрал главным признаком отличия характер сыпи на кишечнике.
У двери, обтянутой стёганым дерматином, Пётр задержался и раздавил на косяке кнопку звонка. Кованые стебли гвоздик упруго сутулились.