Изменить стиль страницы

Вчера я видела царя и царицу и четырех их дочерей, когда они ехали. Я сделала реверанс, и все они вернули мне поклон, совершенно очаровательно, но Сергей сказал, что они не пользуются таким уважением, как британская королевская семья. Крестьяне так плохо относятся к властям, но боятся выражать свое мнение. И еще он сказал, что Россия начинает бояться немецкого милитаризма. Что скажет об этом Эдвин? Я очень боюсь, что он осуждает меня, поскольку думает, что я опозорила семью. Он всегда был невероятным снобом, с этим бароном и баронессой и элитарными военными полками и тому подобное. Если я опозорила семью, то пусть папа и мама успокоятся и знают, как я бесконечно счастлива».

Флоренс уклончиво отнеслась к этим, несомненно беззаботным письмам. Она сказала, что это случайное замужество, может быть, послужит уроком Дези и вернет ее к установке Беатрис на будущее в «Боннингтоне».

Флоренс со своим союзником Джеймсом Брашем (который, по мнению Беатрис, был очень умным) думали о модернизации магазина.

Все, что было известно о королевском дворе, это отдельные даты. Каждый говорил, что со смертью Эдуарда, короля – прожигателя жизни, и уединенной жизнью оставшейся в тени, все еще красивой, но окостеневшей и ставшей инвалидом королевы Александры, роскошные дни монархии кончились. Да, народ еще был предан, и флаги развевались, и коронация короля Георга и королевы Мэри представляла суперпышное зрелище, но время шло, и магазины вынуждены были обращаться больше к массе народа, чем к немногим привилегированным группам. «Боннингтон», правда, удерживал атмосферу исключительности, в нем все еще предлагались бокалы с шампанским изнывающим от скуки богатым покупателям (с рекламой «лучшее – предпочтительнее»), но уже начиналось приобретение товаров более широкого и дешевого ассортимента, такого, как косметика и искусственные ювелирные изделия, которые привлекали молодежь и тех, кто завтра станет вдовами. Флоренс еще хотела открыть «дизайн-комнату» и избавиться от всех модных портных, которые фанатично выполняли желания «мадам» и шили хорошо сделанную, но не воодушевляющую одежду. Она нашла молодого умного модельера, который отважился сделать более открытой линию шеи и укоротить юбки выше лодыжек. Его фасоны были рассчитаны на молодежь.

Мисс Флоренс и Джеймс Браш, с его хитрым настороженным лицом, хотели использовать миссис Беа и Адама Коупа. Это было еще возможно, исключая одно качество Адама Коупа. Дорогой Адам, способный, надежный и исключительно преданный «Боннингтону» и самой Беатрис, был непримиримым противником новых идей. Беатрис тоже соглашалась не со всеми идеями Флоренс, относилась к ним несколько придирчиво, но знала, что производство закрытых платьев индивидуального предназначения медленно отмирает не только в бизнесе, но и в ее семье.

Адам, возможно, уйдет на пенсию, как мисс Браун. Если это случится, то она, как владелица магазина, будет на грани гибели и займет свое место за кассой, пока не доживет до старческого слабоумия.

Адаму не улыбалось счастье, а ни Флоренс, ни Джеймс Браш не были сентиментальны. Они постоянно говорили, что Адаму Коупу шестьдесят лет и он любит Беатрис около сорока лет, а Беатрис хихикала почти до истерики.

Дело было не в смехе над тем, что любовь так мало ценится, когда она исходит от несоответствующей личности, но в том, чтобы сделать усилие и быть благодарной за нее.

Впрочем, предмет разговора вскоре исчезнет из поля зрения, хотя Беатрис огорчалась, что из магазина уходит такой преданный человек.

Здоровье Адама ухудшилось, и, вероятно, он уйдет добровольно; тогда уже перевес в делах и линии поведения будет на стороне молодого поколения. Это была дорога к жизни, как сказал бы Уильям.

Уильям становился все задумчивее и рассуждал о возможном возвращении Дези. Он искал общества Беатрис по вечерам, может быть, потому, что был одинок, находясь в доме целый день. А Беатрис обдумывала, как провести время после весеннего и летнего сезона. Не потому что она устала, она была полна энергии, но размышляла, что теперь, в ее позднем среднем возрасте, они с Уильямом могут совершить вдвоем путешествие действительно с удовольствием. Дези сообщала в последнем письме, что она и Сергей ожидают ребенка и не могли бы родители приехать в Петербург посмотреть на их первого внука?

Беатрис была заинтригована, и ее любопытство возросло, особенно после приезда домой Эдвина на Рождество. Он был в странном рассеянном и нервозном состоянии; то, что он рассказывал, было следствием его тревоги по поводу растущей мании величия у кайзера. Это еще казалось не самым серьезным, но факт, что Германия готовится, и уже готова, не к какой-нибудь маломасштабной перестрелке, а к главной пробе сил против одной из мощных держав.

– России? – спросил тревожно Уильям.

– Возможно. Я думаю, более вероятно, против Европы. Это вроде наполеоновского покорения мира. Бисмарк всегда предусматривал это, и кайзер тоже после его несовершеннолетия. Против Франции, Бельгии, Нидерландов.

– Боже мой! Англия не удержится, если это случится.

– Ну, это моя точка зрения. Я не думаю, что здесь кто-нибудь решится противостоять великолепным немецким солдатам. Особенно офицерам.

Эдвин поднял голову под таким углом, словно на нем была надета военная форма защитного цвета, и продолжил разговор, глядя через голову отца. Он добавил, что, к досаде всех «этих», он не хочет жить в Берлине и нашел город с пленительной атмосферой, такой старинный, словно он предназначен ему судьбой. О женщине он не упоминал, кажется. Беатрис вспомнила, что однажды он рассказывал о прекрасной баронессе. Но теперь Эдвин уже не был маленьким мальчиком, которого можно допросить. Он даже ни в каком случае не просил у нее денег. Должно быть, значительно выросла его обеспеченность, судя по темно-серому фланелевому костюму, перчаткам из свиной кожи, ботинкам ручной работы, и все было изысканным и самого высокого качества. Мог ли все это купить себе штатский служащий? Беатрис заметила, что он еще и курил сигареты с золотым обрезом. Кто-нибудь подарил ему это? Какая-нибудь женщина? Это какое-то безумие. Но спросить его обо всем этом было невозможно. И даже если бы они остались с глазу на глаз, она не могла совать нос в его дела: молодому человеку вот-вот исполнится тридцать лет.

Когда Эдвин сказал «до свидания» и крепко пожал руку Беатрис, она расхрабрилась и обратила внимание на его одежду.

– Я тяжко тружусь, мама, когда-нибудь вы услышите обо мне.

«Ох, понравится ли мне то, что я услышу?» – Беатрис взглянула на рослого сына с чужими, неприятно-холодными голубыми глазами и снова подумала, что он был иностранцем.

– А как у тебя дела с женщинами? – мимоходом спросила она.

Он коротко улыбнулся.

– Конечно, за деньги. – Даже в его голосе слышался иностранный акцент. – До свидания, мама. Пожелайте мне счастья.

Должно быть, он знал, что вокруг его имени разразится скандал, который, было похоже, сломает ему жизнь. Он, конечно, понимал, по какой туго натянутой проволоке он ходил.

Год 1913-й, возможно, не для всех был несчастливым. В середине лета пришло письмо от Дези.

«Наш ребенок родился 1 июня, и это девочка. Вы теперь должны увидеть Сергея, он раздулся от гордости подобно лягушке. Я не знаю, что он думает, на кого она больше похожа – на меня или на него. Мы решили назвать ее Анна, так захотел Сергей в честь своего кумира Анны Павловой. У девочки, точно как у Сергея, раскосые глаза. Кроме того, он сказал, что у нее мои ноги и она, без сомнения, будет балериной.

Сергей расцеловал меня тысячу раз и купил мне новое платье. В будущем году он станет полноправным профессором, и у нас будет собственный дом. Я часто хотела продать мою корону с драгоценностями, чтобы купить дом, но Сергей сказал, что продавать ее можно только в случае страшного несчастья. А теперь, как бы то ни было, мы хотим оставить ее для нашей дочери».

Новый ребенок и новое платье. Кто бы мог подумать, что Дези, купавшаяся в роскоши, будет радоваться такой малости, такого рода вещи, которую получает даже деревенская женщина!