А под тенью скалы, у белой простыни, покрывавшей застывшее тело, мать продолжала свою заунывную песню, освященную древней и современной печалью ее народа. И казалось, что слезам ее никогда не будет конца.
9
Ипполита узнала о происшедшем, когда возвращалась из церкви. Она решила сперва отправиться в сопровождении Елены к Джиорджио на берег; но, приблизившись к месту происшествия и увидя издали белеющую на камнях простыню, она почувствовала, что силы оставляют ее, и, разрыдавшись, убежала домой. Джиорджио застал ее дома в слезах.
Она чувствовала сострадание не столько к маленькому утопленнику, сколько к себе самой, вспоминая об опасности, которой она только что избежала во время купания. В ней зародилось теперь инстинктивное, непобедимое отвращение к морю.
— Я не желаю больше купаться в море и не желаю, чтобы и ты купался, — приказала она Джиорджио почти резким тоном, проявляя твердую и непоколебимую решимость. — Я не желаю. Слышишь?
Они провели остаток воскресенья в тревожном беспокойстве, постоянно выходя на балкон поглядеть на белое пятно на лежащем внизу берегу. Джиорджио с такой живостью сохранил в памяти образ трупа, точно он постоянно находился перед его глазами.
Под вечер на берег явились судебные власти. Маленький утопленник был поднят с камней, унесен наверх и исчез. Душу раздирающие крики долетели даже до обители, затем замерли, и кругом воцарилась тишина, поднимавшаяся со спокойного моря.
Море и воздух были так спокойны, что жизнь как будто остановилась. Повсюду был разлит ровный голубой свет.
Ипполита вошла в комнату и легла на кровать. Джиорджио остался сидеть на балконе. Оба страдали, но не могли выразить друг другу свою печаль. Время шло.
— Ты звала меня? — спросил Джиорджио, которому послышалось, будто кто-то зовет его по имени.
— Нет, — ответила она.
— Что ты делаешь? Засыпаешь? Она не ответила.
Джиорджио мысленно перенесся в родные горы, вошел в старый дом, в необитаемые комнаты, переступил роковой порог, как в тот майский день. И, как в тот день, он почувствовал, что его воля находится под влиянием мрачного внушения. Близилась пятая годовщина. Каким образом он отпразднует ее?
Внезапный крик Ипполиты заставил его сильно вздрогнуть. Он вскочил на ноги и побежал к ней.
— Что с тобою?
Ипполита сидела на кровати с испуганным видом и проводила рукой по лбу и по векам, точно хотела стереть с них что-то мучившее ее. Она устремила на Джиорджио мутный взгляд своих расширенных глаз, порывисто бросилась ему на шею и стала покрывать его лицо поцелуями и слезами.
— Но что же, что же с тобой? — спрашивал он испуганно и с беспокойством.
— Ничего, ничего…
— Почему же ты плачешь?
— Мне приснилось!
— Что тебе приснилось? Скажи!
Она не ответила, но крепче прижалась к нему и стала опять осыпать его поцелуями.
Джиорджио высвободился из ее объятий и, схватив ее за руки, постарался взглянуть ей в лицо.
— Скажи мне, скажи, что приснилось тебе?
— Ничего… дурной сон…
— Какой сон?
Она все не хотела сказать, а в Джиорджио возрастало волнение и желание узнать.
— Да скажи же мне!
Она прошептала, дрожа от волнения:
— Мне приснилось, что я откинула простыню там внизу… и увидела тебя…
И, не договорив, она снова стала душить его поцелуями.
VI. Непобедимое
1
Рояль был выбран и взят напрокат одним приятелем в Анконе, отправлен в Сан-Вито и с большим трудом доставлен со станции в обитель. Ипполита встретила его с детской радостью. Его поставили в той комнате, которую Джиорджио называл библиотекой, в самой большой и лучше всех обставленной комнате; там находился диван, покрытый подушками, удобные тростниковые кресла, гамак, циновки, ковры, одним словом, все, что требовалось для горизонтальной жизни и мечтаний. Из Рима был прислан также ящик с нотами.
В течение нескольких дней Джиорджио и Ипполита не помнили себя от радости. Обоих охватило почти безумное возбуждение; они отказались от своих прежних привычек, забыли все на свете и целиком отдались новому наслаждению.
Они уже не страдали теперь от жары в душные послеобеденные часы; их не клонило больше ко сну; они могли не спать по ночам до зари, могли пропускать часы обеда и ужина, не страдая от голода и не замечая времени, точно их физическое существо одухотворилось и освободилось от низменных потребностей. Им казалось, что их страстная любовь превосходит все границы и биение сердец достигает небывалой силы. Им казалось иногда, что они снова переживают минуту высшего забвения, ту единственную минуту, которую они пережили в первые сумерки; иногда им казалось, что их существо стало легким, как дымка, и рассеивается в воздухе. И обоим то место, где они дышали, казалось невероятно далеким, уединенным, никому не известным, недоступным, вне мира сего.
Каждый из их любимых музыкальных волшебников производил на их обостренную чувствительность различного рода обаяние. Страничка из Шумана вызывала в их воображении призрак устаревшей любви, раскинувшей над своей головой искусственный небосклон в виде лучших воспоминаний и замечавшей с изумлением и тихой грустью, что он постепенно бледнеет. В Impromptu Шопена говорилось, как в мечтах: «Я слышу ночью, когда ты спишь на моем сердце, я слышу в тишине ночи, как капля падает, медленно, ровно и постоянно падает так близко, так далеко! Я один слышу ночью, как каплет кровь из моего сердца, когда ты спишь, когда ты спишь!» Erotique Грига вызывало представление о глубокой, как могила, кровати с пурпурным пологом, темным, как безысходная страсть, и обещание смерти в безмолвном сладострастии, и огромное богатое царство со всеми благами мира, напрасно ожидающее своего исчезнувшего короля, который умирал в брачном и смертельном пурпуре. Но во вступлении к «Тристану и Изольде» стремление любви к смерти проявлялось с неслыханной силой, и ненасытное желание соединялось со стремлением к разрушению.
«…Чтобы выпить там в честь тебя чашу вечной любви, я хотела принести тебя в жертву вместе с собой на алтаре смерти».
Этот мощный вихрь звуков охватил их, увлек за собой и унес в «мир чудес».
Не в звуках мизерного инструмента, который не мог служить даже слабым эхом для бурной переполненной души, но в красноречии, в восторге толкователя музыки Ипполите являлось все величие этого трагического откровения. И как однажды она получила представление о мертвом городе гвельфов с его монастырями и обитателями, так теперь со слов друга ее воображение нарисовало старый серый город Байрейт, одиноко лежащий в баварских горах. В мистическом пейзаже был разлит дух, который Альбрехт Дюрер воплотил в своих картинах и изображениях.
Джиорджио не забыл ни одной подробности из своего первого паломничества в Идеальный театр; он помнил, какое глубокое волнение охватило его, когда он увидел на пологом склоне холма в конце длинной аллеи священное здание, в котором происходили празднества высшего искусства; он сохранил отчетливое представление о величии широкого амфитеатра, окруженного колоннами и арками, о таинственности Мистического Залива. Во мраке и безмолвии ограниченного пространства, во мраке и восторженном безмолвии всех собравшихся туда душ из невидимого оркестра поднимался слабый вздох, слышался стон, и тихий голос выражал первый болезненный призыв одинокого желания, первое неясное тревожное предчувствие будущей пытки. И этот вздох, и стон, и голос возвышались от неясных страданий до громкого резкого крика, говоря о гордых мечтаниях, о сверхчеловеческом стремлении, об ужасном и твердом желании обладать. Как пожар, вырвавшийся внезапно из неведомой пропасти, желание возрастало с разрушительной яростью, волновалось и пылало все выше и выше, питаемое чистыми чувствами двух существ. Красивое яркое пламя охватывало все кругом; все на свете дрожало под его разрушительным действием и, сгорая, изливало из себя все горе и радости. И вот какое-то противодействие, какая-то ожесточенная борьба начинали стонать в этом порывистом вихре, и вдруг эта мощная жизненная струя сталкивалась с каким-то невидимым препятствием, падала и больше не вставала. Во мраке и безмолвии всех этих душ в Мистическом Заливе поднимался вздох, замирал стон, чей-то усталый голос говорил о печали вечного одиночества, о стремлении к вечной ночи, о первоначальном божественном забвении.