– Кстати, насчет того, что я видел у тебя в ризнице; должен сказать, друг и коллега, сегодня ты допустил ошибку, за которую в школе бьют по рукам.
Амаро слегка встревожился.
– Какую ошибку, дорогой учитель?
– Облачившись, – размеренно поучал каноник, – и кланяясь перед распятием в ризнице, – причем оба диакона уже стояли по бокам от тебя, – ты вместо полного поклона сделал полупоклон.
– Позвольте, позвольте, дорогой учитель! – воскликнул падре Амаро. – Так полагается по всем текстам. «Facta reverentia cruci» – то есть «сделав поклон пред крестом»: это значит простой поклон, легкий наклон головы…
И для наглядности он сделал уставной полупоклон доне Жозефе; та вся затрепыхалась от гордости.
– Опровергаю! – загремел каноник; у себя дома, за своим столом, он не стеснялся навязывать свои мнения даже силой. – Опровергаю, опираясь на тексты. Вот они!
И он обрушил на оппонента каменные глыбы цитат из авторитетнейших церковных авторов: Лаборанти, Вальдески, Мерати, Туррино, Павонио.
Амаро отодвинул свой стул и встал в позу контроверзы – крайне довольный тем, что сейчас, при Амелии, положит на обе лопатки каноника, профессора теологической морали и непревзойденного знатока практической литургии.
– Подтверждаю! – воскликнул он. – Подтверждаю, опираясь на Кастальдуса…
– Стой, разбойник, – заревел дорогой учитель. – Кастальдус за меня!
– Нет, отец наставник, Кастальдус за меня!
Они вступили в яростный спор; каждый тянул к себе Кастальдуса и его авторитетное мнение. Дона Жозефа подпрыгивала на стуле от восхищения и шептала Амелии со счастливым смехом:
– Ай, ну что за святость! Ай, они святые!
Амаро продолжал с победоносным видом:
– И кроме того, дорогой учитель, на моей стороне здравый смысл. Primo: текст, о котором я уже говорил. Secundo: пока священник находится в ризнице, на голове у него надета шапочка, при полном поклоне шапочка может свалиться, и будет нехорошо. Tertio: получается абсурд, потому что поклон перед ризничным распятием, до мессы, окажется глубже, чем поклон перед алтарным распятием, после мессы.
– Но ведь поклон перед алтарным крестом… – начал было каноник.
– Должен быть половинным. Читайте в уставе: «Caput inclinat».[121] Читайте Гавантуса, читайте Гаррифальди. Да иначе и быть не может. И знаете почему? Потому что после мессы священник достигает высшей точки своего значения: он уже причастился тела и крови господа нашего Иисуса Христа. Стало быть, я прав.
И, все еще стоя, он с торжеством потер руки.
Каноник опустил голову, точно оглушенный вол, сплющив двойной подбородок о повязанную вокруг шеи салфетку. Потом, помолчав, сказал:
– В твоих словах есть доля истины… Именно это я и хотел услышать… А ученик не посрамил учителя! – И он подмигнул Амелии. – Что ж, значит, надо выпить! А потом сестрица нам соорудит горяченького кофейку!
Внизу раздался резкий звон колокольчика.
– Это Сан-Жоанейра, – сказала дона Жозефа.
Вошла Жертруда с шалью и мантильей.
– Вот прислали для менины Амелии. Сеньора велели кланяться, а сами не пришли: нездоровы.
– С кем же я пойду домой? – испугалась Амелия.
Каноник потянулся к ней через стол и похлопал ее по руке:
– В крайнем случае я к твоим услугам. Не тревожься за свою скромность, девушка.
– Что еще выдумали, братец! – закричала старуха.
– Замолчи, сестрица. Что сказал святой человек, то свято.
Падре Амаро шумно его поддержал:
– Каноник Диас совершенно прав! Что сказал святой, то свято. За ваше здоровье!
– За твое!
Они чокнулись, весело подмигнув друг другу, уже в полном согласии после недавнего спора. Но Амелия была неспокойна.
– Господи Иисусе, что случилось с маменькой? Что с ней такое?
– А что с ней может быть? Приступ лени! – смеялся падре Амаро.
– Не расстраивайся, милочка! – сказала дона Жозефа. – Я сама тебя провожу! Мы все тебя проводим…
– Понесем менину в портшезе, под балдахином! – хрюкнул каноник, срезая кожуру с груши.
Но вдруг он отложил нож, выкатил глаза и прижал руки к животу.
– Ох, и мне тоже что-то нехорошо…
– Что с вами? Что с вами?
– Колет, будто иглой. Ничего, уже прошло.
Дона Жозефа встревожилась и попыталась отнять у него грушу. В последний раз его схватила колика, когда он поел фруктов…
Но каноник был упрям и надкусил грушу, ворча:
– Да прошло уже, прошло.
– Это у него от сочувствия к вашей маменьке. Симпатия! – шепнул Амелии падре Амаро.
Но каноник вдруг вскочил, оттолкнул кресло и скрючился.
– Мне плохо, мне плохо! Иисусе Христе! А, д-дья-вол! У-у-у… Ой! Ой! Умираю!
Все сгрудились вокруг него. Дона Жозефа обхватила его рукой и повела в спальню, крикнув служанке, чтобы бежала за доктором. Амелия бросилась на кухню согреть кусок шерстяной фланели, чтобы положить больному на живот. Но шерстяная фланель куда-то запропастилась, Жертруда суетилась, натыкаясь на стулья, ища по всему дому свою шаль.
– Да иди без шали, дура! – прикрикнул на нее Амаро.
Девушка выскочила из гостиной. Каноник в комнате испускал хриплые вопли.
Амаро, не на шутку испугавшись, вошел к нему. Дона Жозефа стояла на коленях у комода и бормотала молитвы перед большой литографией Богоматери, а бедный учитель, лежа на кровати животом вниз, кусал подушку.
– Послушайте, сеньора, – строго сказал Амаро доне Жозефе, – теперь не время молиться. Надо что-то предпринять… Что вы обычно делаете, когда у него случается приступ?
– Ай, сеньор падре Амаро, ничего я не делаю! – захныкала старуха. – Это же у него в момент. Ничего нельзя успеть! Немного помогает липовый чай… Но сегодня, как на грех, и липового чая дома нет! Иисусе!
Амаро побежал к себе за липовым чаем. Вскоре он вернулся, едва переводя дух, в сопровождении Дионисии, которая пришла предложить свою деловитость и опыт.
Но сеньору канонику, к счастью, уже полегчало.
– Как мне вас благодарить, сеньор падре Амаро! – лепетала дона Жозефа. – Чудесный липовый цвет! Вы так добры. Сейчас братец задремлет, После приступа он всегда должен поспать… Я останусь возле него, извините меня… Такой сильный приступ у него впервые… Все эти прокля… – Она с трудом сдержалась. – Конечно, фрукты тоже сотворил господь Бог. Такова его небесная воля… Прошу извинить меня, я вас покидаю!
Амелия и падре Амаро остались одни. У обоих вдруг заблестели глаза от жажды прикосновений, поцелуев. Но все двери были настежь, а в комнате за стеной шаркали туфли доны Жозефы. Падре Амаро сказал нарочито громко:
– Бедный учитель! Какие жестокие боли.
– У него это бывает каждые три месяца, – отозвалась Амелия. – Маменька уже предчувствовала. Давеча говорила: я очень тревожусь, скоро у сеньора каноника опять будет приступ болей.
Падре Амаро тихонько вздохнул:
– О моих болезнях некому тревожиться…
Амелия остановила на нем долгий взгляд своих красивых, влажных от нежности глаз.
– Не говорите так…
Их руки встретились над столом. Вошла дона Жозефа, зябко ежась под наброшенной на плечи шалью. Каноник задремал, но она совсем раскисла. Ай, такие волнения для нее губительны! Она уже поставила две свечи святому Иоахиму и принесла обет Пресвятой деве, покровительнице страждущих. Уже второй раз в этом году, и все ради братца! Пресвятая дева никогда не подведет…
– Пресвятая дева не покидает тех, кто взывает к ней с верой, милая сеньора, – наставительно вздохнул падре Амаро.
Высокие часы, стоявшие на шкафу, глухо пробили восемь. Амелия снова сказала, что беспокоится за маменьку… И вообще уже так поздно…
– Мало того, что поздно. Когда я выходил, накрапывал дождь, – сказал Амаро.
Амелия побежала взглянуть в окно. Тротуар в пятне света от уличного фонаря влажно блестел; небо было затянуто тучами.
– О боже, дождь зарядил на всю ночь!
Дона Жозефа расстроилась. Как некстати! Но вы сами видите: ей невозможно отлучиться из дому. Жертруда ушла за доктором; наверно, не застала дома и теперь бегает за ним по адресам, и когда придет – неизвестно…
121
Наклоняет голову (лат.).