– Я вручу госпоже лапку, если вам будет угодно мне ее дать.
Я подумал, что он сейчас получит по лицу удар кнутом; по-моему, он и сам так думал. Но Карминоу, улыбаясь, поднял кнут и несколькими ударами отогнав собак от растерзанной тушки выдры, вынул из-за пояса нож и отрезал две лапы.
– Ты покрепче духом, чем мой управляющий в Карминоу, – сказал он. – Я уважаю тебя за это – больше, правда, не за что. Вот, бери лапу и повесь ее у себя на кухне в Килмерте среди серебряных блюд и горшков, которых ты наверняка достаточно натаскал из монастыря. Но сначала прогуляйся с нами на вершину холма, засвидетельствуй свое почтение леди Изольде лично. Может, она хоть раз за все это время предпочтет людское общество компании ручной белки, с которой проводит все дни напролет.
Роджер взял у него лапу и, ни слова не говоря, сунул ее к себе в мошну; мы вошли в лесок и стали пробираться между сгибавшимися под тяжестью снега деревьями, все выше поднимаясь по склону холма, но в какую сторону – вправо или влево – об этом я не имел ни малейшего понятия, поскольку абсолютно перестал ориентироваться, сознавая лишь, что позади у нас река и что по-прежнему идет снег.
Протоптанная в снегу дорожка, по краям которой высились сугробы, привела к каменному дому, уютно примостившемуся на склоне холма; и пока слуги Карминоу продолжали плестись позади нас, он сам пинком отворил дверь, и мы вошли в квадратный зал, куда тут же выбежали домашние собаки, принявшиеся радостно прыгать вокруг хозяина, и две девочки – Джоанна и Маргарет: в последний раз я видел их летним днем, когда верхом на пони они перебирались через тризмиллский брод. Третья девочка, постарше – на вид ей было лет шестнадцать, – которую я принял за дочь Карминоу от первого брака, улыбаясь, стояла возле очага; она не бросилась его обнимать, как две другие, и, увидев, что он не один, капризно надула губки.
– Это Сибил, я ее опекун. Она скорей научит моих детей приличному поведению, чем их собственная мать, – сказал Карминоу.
Управляющий поклонился ей и повернулся к двум девочкам, которые, поцеловав отца, подошли поздороваться. Старшая, Джоанна, выросла, и уже стали заметны первые признаки пробуждающейся женственности, о которых говорил ее отец: она краснела, откидывала со лба пряди волос, хихикала без причины; а младшая, которую еще отделяло несколько лет от того дня, когда она тоже попадет на ярмарку невест, протянула ручонку и хлопнула Роджера по колену.
– В прошлый раз ты обещал подарить мне нового пони, – сказала она, – и хлыст, как у твоего брата Робби. Я не буду с тобой водиться, раз ты не умеешь держать слово.
– Все готово – и пони и хлыст, – с серьезным видом ответил Роджер, – остается только попросить Элис проводить вас через долину, когда сойдет снег.
– Элис ушла от нас, – ответила девочка. – Теперь вот она нами занимается. – И Маргарет весьма непочтительно указала пальцем на Сибил. – А она слишком важная, чтобы ездить верхом за спиной у тебя или у Робби.
Когда девочка произносила эти слова, она вдруг стала так похожа на свою мать, что я мгновенно проникся к ней симпатией. Роджер, очевидно, тоже заметил это сходство, потому что он улыбнулся и коснулся ее волос, однако отцу ее выходка явно не понравилась: он велел девочке прикусить язычок, не то ее отправят спать без ужина.
– Иди обсохни возле огня, – приказал он Роджеру, пинками расшвыривая путавшихся у него под ногами собак, – а ты, Джоанна, скажи своей матери, что управляющий из Тайуордрета прошел через всю долину, чтобы передать привет от своей госпожи. Узнай, соблаговолит ли она принять его.
Он достал из плаща лапку выдры и помахал ею перед носом у Сибил.
– Ну как, отдадим лапку Изольде или ты будешь сама носить ее для тепла? – поддразнивал он ее. – Немного подсохнет и станет такая мягонькая, пушистая – если ты холодными ночами будешь держать ее у тела, она согреет тебя почти как мужская рука.
Она взвизгнула с притворным ужасом и побежала прочь, и пока он с хохотом преследовал ее, я прочел в глазах Роджера, что он прекрасно уловил, какого рода отношения связывают опекуна и подопечную. И совершенно не имело значения, когда стает снег на холмах – через несколько дней или недель; маловероятно, чтобы хозяин дома в ближайшее время отправился к себе в Карминоу.
– Мама примет тебя, Роджер, – сказала, вернувшись, Джоанна, и мы, пройдя по коридору, вошли в комнату напротив.
Изольда стояла у окна и смотрела, как падает снег; на полу возле ее ног сидела рыжеватая белочка с колокольчиком на шее и трогала лапками подол ее платья. Услышав, что мы вошли, Изольда обернулась и, хотя на мой пристрастный взгляд она была, как всегда, прекрасна, я с горечью вынужден был признать, что она сильно исхудала, померкла, а в золотых ее волосах появилась седая прядь.
– Рада тебя видеть, Роджер, – сказала она. – В последнее время мы с твоей госпожой редко встречаемся домами, да и сюда, в Триджест, мы наведываемся нечасто. Впрочем, ты и сам это знаешь. Как здоровье моей кузины? Ты принес от нее письмо?
Ее голос, который запомнился мне высоким и тонко – дерзким, сейчас звучал глухо, бесцветно. Почувствовав, что Роджеру хотелось бы поговорить с ней без свидетелей, она велела своей дочери Джоанне оставить их наедине.
– Я не принес вам письма от госпожи, – негромко сказал Роджер. – Ваши родные сейчас в Трилауне – последнее письмо пришло оттуда. А здесь я для того, чтобы выразить свое почтение – я узнал от вдовы Роба Розгофа, что вам нездоровится.
– Лучше мне уже никогда не будет, – ответила она, – здесь ли, в Карминоу ли, мне все равно.
. – Не годится вести такие речи, госпожа, – сказал Роджер. – Прежде вы выказывали больше присутствия духа.
– Прежде – да, – ответила она, – но я тогда была моложе… Я могла разъезжать, сколько хотела, благо сэр Оливер по большей части пропадал в Вестминстере. А теперь уж не знаю отчего – возможно, с досады, что он, вопреки своим ожиданиям, не получил после сэра Джона место смотрителя королевских лесов и парков в Корнуолле, – он все время дома, и не один, а с женщинами. Нынешнее его увлечение почти дитя. Ты видел Сибил?
– Видел, госпожа.
– Он действительно ее опекун. Если бы я умерла, им обоим это было бы только на руку, потому что тогда они смогли бы пожениться и обосноваться в Карминоу самым законным образом.
Она наклонилась, чтобы взять с пола белочку, что вертелась у ее ног, и впервые с тех пор как он вошел в эту комнату, обставленную скромно, как келья монахини, улыбнулась:
– Вот теперь моя наперсница. Она берет орешки с руки и всегда так понимающе смотрит на меня своими блестящими глазками! – Затем, уже серьезно, добавила: – Ты знаешь, со мной обращаются как с пленницей, и здесь, и когда мы бываем в Карминоу. Я не могу даже послать весточку своему брату – сэру Уильяму Феррерсу в Бер, которому жена наговорила, что я лишилась рассудка и, стало быть, опасна. Они все в это верят. Телом я и правда больна, и горе терзало меня, но все же рассудка я пока не лишилась.
Роджер бесшумно подошел к двери, отворил ее и прислушался. Из зала по-прежнему доносился смех: лапка выдры продолжала их веселить. Он вновь закрыл дверь.
– Верит сэр Уильям или нет этим слухам, я не берусь сказать, – произнес он, – но разговоры о вашем недуге ведутся уже несколько месяцев. Вот почему я пришел, госпожа, хотел сам убедиться, что это ложь, и теперь я это точно знаю.
Когда Изольда, с белкой на руках, смотрела на управляющего, взвешивая в уме, можно ли ему довериться, она очень напоминала свою младшую дочь Маргарет.
– Прежде я тебя недолюбливала, – сказала она. – Ты вечно норовил из всего извлечь выгоду, и коль скоро тебя больше устраивало прислуживать женщине, а не мужчине, ты даже пальцем не шевельнул, чтобы помешать смерти моего кузена сэра Генри Шампернуна.
– Госпожа, – сказал Роджер, – он был смертельно болен. Он все равно умер бы через несколько недель.
– Возможно, но его кончина выглядела подозрительно скоропостижной. Однако я извлекла из этого хороший урок – остерегаться снадобий, если к ним приложил руку французский монах! Когда сэр Оливер захочет избавиться от меня, ему придется прибегнуть к другому способу – заколоть меня кинжалом или задушить. Навряд ли он станет ждать моей естественной смерти.