Изменить стиль страницы

– Всем на заборолы! – приказал Холодок, и те из дозорных, что спали в боевых отсеках, оборудованных в толще городского вала, просыпались, хватали оружие и щиты, по лестницам, по стволам суковатых деревьев, прислоненных к валу, взбирались наверх, туда, где гремел, созывая всех, тревожный голос колокола.

Кукейносские лучники уже натягивали тетивы своих луков, сделанных из рогов тура и тисового дерева. Закаленные стрелы со свистом полетели навстречу меченосцам. И тут вырвался вперед меченосец-герольд на белом коне, протрубил в серебряный рог и закричал:

– Слушайте, люди Кукейноса! Слушайте, отважные люди Кукейноса! Дочь вашего князя княжна Софья прибыла в свой город!

К герольду подъехал еще один меченосец в черной епанче, резким движением распахнул ее, и все, кто стоял на заборолах, увидели светловолосую девочку, сидевшую впереди меченосца, крепко ухватившись тонкими руками за конскую гриву. Она зажмурилась от неожиданности – свет ударил ей в глаза после тьмы, в которой она была под епанчой. На высоком городском валу громко вразнобой закричали люди, захлебываясь, залаяли собаки, зазвенели мечи.

– Софья, – удивленно и одновременно растерянно сказал Холодок, взглянув, словно ожидая помощи, на Грикшу. – Наша княжна. Что делать?

Кукейносские лучники перестали стрелять, хотя никто не отдавал такого приказа. Боялись попасть в княжну. Маленькая Софья была тем шитом, за которым прятался весь отряд меченосцев.

– Побегу к князю, а ты оставайся за меня, – строго сказал Грикше Холодок. – Подъемный мост не опускать, ворота не открывать. Полезут тевтоны на вал – бить, как псов.

Забросив за спину щит и засунув меч в ножны, Холодок торопливо спустился с вала. Тут, в городе, было темнее, чем на заборолах, – лучи солнца, выкатывавшегося из леса, еще не долетали сюда. Холодок побежал по узкой извилистой улочке к княжескому терему. «Беда подступила, – думал он, спеша сообщить князю новость. – Из-за дочери князь Вячка словно переродился. Не улыбнется, не поговорит толком с дружиной, меч Всеслава на стену повесил. Жалко, конечно, дочку. Родная кровь, родная душа. Да, взяли тевтоны князя за горло».

Холодок спешил к терему и не знал, что уже вторую ночь не спит Вячка, жжет в церкви свечи, один, без чужого глаза, молится, навсегда прощается с дочерью. Или дочь, или меч Всеслава – третьего пути не было. Захочет князь вернуть себе дочь, должен будет спрятать меч в ножны, смириться с тевтонами, пустить их на Двину, подставить шею под чужой хомут, а нет…

Вторую ночь князь прощался с Софьей. Трепетали огоньки свечей, будто настороженные желтые глаза глядели на него, пронизывая насквозь. Мрак, падая из-под купола церкви, наваливался на князя, давил, пригибал к каменным плитам. Князь стоял на коленях.

«Прости меня, доченька, прости, ласточка моя. Прости своему отцу, что не может освободить тебя из клетки злодея. Ножки и ручки твои целую. Прости».

Когда-то он ждал наследника, но родилась дочь, и он сразу же забыл про сына – такой светленькой, такой синеглазой, такой улыбчивой была дочка. Он брал на руки маленький теплый комочек, и руки, привыкшие к мечу и копью, делались мягкими, легкими.

«Прости меня, – прощался с дочерью Вячка. – Я твой отец, но ведь я и князь полоцкого рода. Землю, полученную в наследство от предков, надо от врагов защищать, веру нашу отстаивать. Прости, что выбрал землю и веру, а не тебя».

– Князь! – позвали вдруг его. – Князь! Вячка вскочил, как разъяренный тур, тяжело топнув ногой, закричал:

– Кто посмел нарушить мой разговор с богом? Шумно дыша, он искал рукой меч на поясе.

– Это я – твой старший дружинник, – дрогнувшим голосом сказал Холодок, приближаясь из тьмы.

– Пес! Голову отрублю! – взмахнул кулаком взбешенный Вячка.

– Бери мою голову, но сначала выслушай меня. – Холодок остановился напротив Вячки, глянул ему в лицо. – У городских ворот ждут твоего слова меченосцы. Они привезли княжну Софью.

– Привезли дочь? – Вячка недоумевающе смотрел на старшего дружинника. Лицо то бледнело, то краснело, словно то заходило, то всходило в душе его солнце. – Говоришь, привезли Софью? – еще раз переспросил он, потом левой рукой схватил старшего дружинника за ворот, сверкая глазами, прошептал: – Ну, Холодок, смотри, – если не к добру твоя весть, заберет тебя Карачун.

– Не боюсь я Карачуна, – тихо ответил Холодок и с каким-то сожалением взглянул на Вячку, будто прощался с ним навсегда.

Они выбежали из церкви на улицу, где уже ярко синело утреннее небо. Вячка бежал первым, придерживая рукой ножны с мечом.

– Я – князь Кукейноса Вячеслав Борисович! Что надо вам, люди из Риги?! – зычным голосом закричал Вячка, вскочив на самую высокую площадку надворотной башни. Ветер сразу же ударил ему в грудь, распахнул красное корзно, наброшенное на плечи. Сбоку казалось, что фигура князя охвачена пламенем.

Герольд-меченосец на белом коне снова затрубил в рог, рыцарь в епанче развел полы плаща, и все, в том числе и Вячка, увидели Софью.

– Я – рыцарь Даниил из Леневардена! – крикнул меченосец, положив руку на плечо девочки. – Привет тебе, князь Вячка из Кукейноса, от епископа Альберта!

Открой ворота, впусти нас в город и возьми свою дочь!

Взгляды всех – и меченосцев и воев-дозорных – скрестились на Вячке. Все ждали его слова. Ждали, как поступит князь.

Он снял с головы шлем, длинными смуглыми пальцами погладил лоб, закрыл глаза. Он мучительно раздумывал. Две силы, два чувства яростно боролись в нем.

Вдруг на площадку, где стоял князь, взбежал Холодок, бросился перед князем на колени, заговорил:

– Прикажи, князь, калеными стрелами заткнуть рты врагам нашим. Прикажи лить смолу на тевтонских псов. Слышишь – святая София в Полоцке колоколами гремит! Это наши прадеды в могилах переворачиваются, мечи ищут, чтобы ударить в грудь заморскому чуду-юду…

– Встань, Холодок, – тихо прервал его Вячка. Старший дружинник встал, с надеждой глядя на князя.

– Есть у тебя дети, Холодок? Нет? А у меня дочь. Вон она, – Вячка снял боевую перчатку, показал рукой вниз, туда, где рыцарь Даниил настороженно ждал ответа. – Иди, Холодок, к Климяте. Он пишет Полоцкую летопись. Пусть напишет там, что я, кукейносский князь, люблю свою землю, очень крепко люблю, голову за нее не раздумывая сложу. И пусть напишет еще, что я люблю также свою дочь. Земля, Холодок, будет пустой, ледяной, если нет на ней родной души. Пусть напишет в летописи, что я буду отвечать перед богом за все, что произойдет… Откройте ворота! Опустите мост!

Откинули железные брусья-засовы. С тяжелым скрипом опустился подъемный мост. Рыцарь Даниил смело направил на него коня. Холодок с глухим стоном вытащил из ножен меч и снова загнал его в ножны.

Тевтоны вереницей въезжали в город. Вои князя Вячки с ненавистью глядели на белые плащи с красными мечами и крестами, но молчали. Слышался только глухой перестук копыт.

Даниил подъехал к Вячке, слез с коня, сказал, поклонившись:

– Приветствую тебя и твой город, князь, от имени рижской церкви.

– Приветствую тебя, благородный рыцарь, – ровным спокойным голосом ответил Вячка. – Где же моя дочь?

– Княжна Софья под надежной охраной графа Пирмонта, – сообщил Даниил. Перед тем как въехать в Кукейнос, он передал девочку в руки графа.

– Не тот ли это Пирмонт, которого я отпустил живым, хотя мог бросить в Двину вместе с Братилой? – спросил Вячка.

– Тот самый, князь, – издалека поклонился князю Пирмонт.

– Не боишься в кожаном мешке, как Братило, на речное дно лечь?

– Не боюсь.

Вячка пристально взглянул на Пирмонта, потом повернулся к рыцарю Даниилу:

– Отдай мне дочь.

– Дочь я тебе отдам, князь, – снова поклонился рыцарь Даниил. – Но епископ Альберт желает, чтобы на том месте, где соседствуют наши земли, мы с тобой поцеловали на верность и дружбу святой крест.

– Ну что ж, тевтон, – согласился Вячка. – Поехали на то место. Пусть бог примирит нас.

– Не надо, князь! – сразу же раздался крик среди воев. – Не верь псам! Заманят тебя в клетку, как сокола, и сложишь голову в тевтонской темнице!