- Ты не включил в это число Мессалину.
- Само собой разумеется, что она в него входит. Хорошо, четыре безупречные женщины. И я не думаю, что наношу ей оскорбление, ставя рядом с восточной царицей, вольноотпущенницей-гречанкой и проституткой из Падуи. Та безупречность, о которой я говорю, не является прерогативой...
- Если ты включаешь в список Мессалину, вычеркни из него меня,- прервала она меня, тяжело переводя дыхание.
- Скромничаешь, Кальпурния. Не нужно. Я сказал то, что думал.
- Нет, скромность тут ни при чем.
- Тогда я не понимаю.
- Мне тяжко причинять тебе страдание, Клавдий,- медленно проговорила Кальпурния; было видно, что каждое слово дается ей с трудом.- Но это я и хотела сказать. Если бы Киприда была типичной восточной царицей, да еще из рода Ирода - жестокой, честолюбивой, порочной и неразборчивой в средствах, а Брисеида была типичной служанкой - нечистой на руку, ленивой, подлой, хорошо умеющей заметать следы, если бы твоя Кальпурния была типичной проституткой - тщеславной, похотливой, жадной, без каких-либо сдерживающих моральных правил - и использовала свою красоту для того, чтобы подчинять мужчин своей воле и губить их... если бы ты составил список самых худших женщин из всех, кого ты знал, и выбрал нас в качестве удобного примера...
- Что тогда? К чему ты ведешь? Ты говоришь так медленно.
- Тогда, Клавдий, ты по праву мог бы присоединить к нам Мессалину и сказать, что это само собой разумеется.
- Кто из нас сошел с ума? Я или ты?
- Только не я.
- Тогда объяснись. Что ты имеешь в виду? Чем провинилась моя бедная Мессалина, что ты вдруг набросилась на нее с такой яростью? Все это очень странно. Боюсь, Кальпурния, что нашей дружбе настал конец.
- Ты выехал утром из города в семь часов, да?
- Да. Что из того?
- Я выехала в десять. Мы с Клеопатрой ездили за покупками. И я видела свадьбу. Странное время для свадьбы, не так ли? Ну и веселились они. Все - пьяные в дым. Там было на что посмотреть. Весь дворец украшен виноградной лозой, плющом и огромными виноградными гроздьями, всюду бочки с вином и давильные прессы. Праздник сбора винограда - так это было задумано.
- Какая свадьба? Говори дело.
- Свадьба Мессалины и Силия. Тебя разве не пригласили? Мессалина плясала и мешала жезлом Вакха вино в самой большой бочке. На ней была одна короткая туника, вся в винных пятнах, прикрывавшая лишь одну грудь, волосы распущены. И все же, по сравнению с другими женщинами, она выглядела почти пристойно. На тех развевались только леопардовые шкуры, так как они были вакханки. Вакха изображал сам Силий, на голове у него был венок из плюща, на ногах - котурны. Он казался еще более пьяным, чем Мессалина, мотал головой в такт музыке и скалил зубы, как Баба.
- Но... но...- глупо пробормотал я,- свадьба назначена на десятое. Я лично должен их сочетать.
- Они и без тебя управляются... Я сразу же пошла во дворец, к Нарциссу, и когда он увидел меня, он сказал: "Благодарение богам, Кальпурния, за то, что ты здесь. Ты - единственная, кому он поверит". А Паллант...
- Но я не верю. Я отказываюсь верить.
Кальпурния хлопнула в ладоши:
- Клеопатра! Нарцисс!
Они вошли в комнату и упали к моим ногам.
- Я правду говорю о свадьбе? Да или нет?
Они подтвердили, что это правда.
- Но я все об этом знаю,- слабо запротестовал я.- Это не настоящая свадьба, друзья. Это шутка, которую придумали мы с Мессалиной. Она не ляжет с ним в постель в конце церемонии. Это все совершенно невинно.
Нарцисс:
- Силий схватил ее, задрал тунику и принялся обцеловывать с ног до головы у всех на глазах, а она только смеялась и визжала, а потом понес ее в брачную опочивальню; они оставались там почти целый час, а потом снова принялись пить и танцевать. Это тоже кажется тебе невинным, цезарь? Мне - нет.
Кальпурния:
- И если ты немедленно не станешь действовать, хозяином в Риме будет Силий. Все, кого я встречала, утверждали, будто Мессалина и Силий поклялись собственной головой возродить республику и что их поддерживает сенат и большинство гвардейцев.
- Я должен услышать все. Я не знаю, смеяться мне или плакать. Осыпать вас золотом или засечь до смерти.
И я услышал от них все, хотя Нарцисс согласился говорить лишь при одном условии: если я прощу его за то, что он так долго скрывал от меня преступления Мессалины. Он сказал, что, когда ему впервые стало все известно, он решил избавить меня от горечи разочарования - я был так счастлив в своем неведении,- пока Мессалина не делает ничего, что подвергло бы опасности мою жизнь или угрожало империи. Он надеялся, что она возвратится на стезю добродетели или что все обнаружится само собой. Но время шло, Мессалина вела себя все более беспутно, и рассказать мне о ней становилось все трудней. По правде говоря, он не мог поверить, чтобы я не знал того, что знал весь Рим, и все провинции, если уж на то пошло, и даже наши враги за границей. Казалось невозможным, чтобы на протяжении целых девяти лет до меня не дошли слухи об ее оргиях, поражающих всех своим бесстыдством.
Клеопатра рассказала самую, пожалуй, ужасную, хотя и смешную историю. В то время, как я был в Британии, Мессалина отправила вызов в гильдию проституток, где просила избрать среди них чемпионку, которая сможет померяться с ней силами во дворце: интересно, кто из них двоих доведет за ночь до изнеможения большее число доблестных партнеров. Гильдия прислала известную всем сицилианку по прозвищу Сцилла, названную так в честь чудовища, жившего в Мессинском проливе. Когда наступил рассвет, Сцилла была вынуждена признать свое поражение на двадцать пятом партнере, но Мессалина продолжала, из чистой бравады, пока солнце не поднялось высоко на небо. Что еще хуже, почти вся римская знать была приглашена на это состязание, и многие мужчины приняли в нем участие, а три или четыре женщины поддались уговорам Мессалины последовать ее примеру.
Я рыдал, обхватив голову руками, как Август каких-то пятьдесят лет назад, когда он услышал из уст своих внуков Гая и Луция примерно такую же историю об их матери Юлии; и, повторив слово в слово, слова Августа, я сказал, что никогда не слышал и намека на это, что не питал ни малейшего подозрения и считал Мессалину самой добродетельной женщиной в Риме. Мне захотелось, подобно Августу, запереться в своей комнате и никого не видеть. Но мне это не удастся. В голове у меня, не переставая, нелепо барабанили две строчки из музыкальной комедии - я забыл ее название,- которую показывала труппа Мнестера несколько дней назад:
Обычная история, печальна и смешна,
Когда у мужа-старика распутница жена.
Я сказал Нарциссу:
- Во время первых гладиаторских игр, которые я видел (я был распорядителем совместно с Германиком) - ты их помнишь, это были игры в честь моего отца,- испанцу гладиатору отрубили руку, в которой он держал щит, у самого плеча. Он был близко от меня, и я хорошо разглядел его лицо. У него сделался такой глупый вид, когда он понял, что произошло. А весь амфитеатр хохотал до упаду. Мне тоже показалось это забавным, да простят меня боги.