«Холодная война» благоприятствовала Алгонкин-Бей. Собравшись с силами и поднапрягшись, Канада тогда объединилась с США в создании системы НОРАД — радарных установок и авиабаз для распознания и предотвращения всякой угрозы со стороны русского Заполярья.
К середине 60-х местные авиабазы имели штат в три тысячи человек и располагали арсеналом ракет «Бомарк» с ядерными боеголовками. Министерство обороны продолбило скалу возле Форельного озера, установив в ней трехэтажный радар, детище доктора Стрейнджлава, бывшее тогда последним писком.
Но «холодная война» закончилась. С ракет сняли боеголовки, а затем и разобрали их. Вооруженные силы сокращались и хирели. В результате в Алгонкин-Бей осталось лишь сто пятьдесят военных, а надолго ли — никто не знал.
Кардинал подъехал к контрольно-пропускному пункту. Иногда там был дежурный, иногда он отсутствовал. Все зависело от обстановки и степени военной угрозы. В тот день дежурных не было, и Кардинал проехал контрольно-пропускной пункт, даже не сбавив скорости, что заставило его усомниться в обороноспособности страны.
Кардинал опирался на одно не всем известное обстоятельство: расформирование воинских частей и, как результат, наличие в авиагородке пустующих домов. Об этом предпочитают помалкивать, да и военные не склонны афишировать этот факт. Выставить пустующие дома на продажу невыгодно, так как это сбило бы цены на жилье повсеместно в городе. Таким образом, неведомо для большинства жителей, Алгонкин-Бей располагал большим количеством пустующих домов, достаточным для размещения целого воинского подразделения, доказательством чего и служил вид авиагородка, представший взору Кардинала.
Единственным отличием авиагородка от прочих военных городков шестидесятых является то, что дома в нем не просто похожи, а совершенно одинаковы: многоуровневые, типа ранчо, с гаражами на две машины и гостиными, в которые надо спускаться по ступенькам. Улицы тоже совершенно одинаковы — все эти подъездные аллеи, переулки, серпантины, фальшивые выезды и тупички, видимо спроектированные с целью запутать советских захватчиков.
Кардинал считал, что знает, как попасть на Делорейн-драйв, но выяснилось, что это не так. Проехав в третий раз мимо одного и того же покосившегося дорожного знака, он вырулил на обочину. На противоположном тротуаре он заметил одинокую фигуру, к машине приближался человек в летной форме Канадской почтовой службы: белая рубашка с короткими рукавами и синие шорты. Двигался он самым причудливым образом — пройдя шага три-четыре, отступал, раскачиваясь и изображая левой рукой перебор на невидимой гитаре.
Если кто-то и имеет право изображать из себя гитариста, подумал Кардинал, так это, несомненно, Спайк Уиллис. Спайк учился с ним в одной школе, будучи немного старше, и с шестнадцати лет играл в лучших рок-группах, которыми мог похвастаться Алгонкин-Бей. В семидесятые он перебрался в Торонто, что ни год меняя группы. Он записал там немало дисков и завоевал славу музыканта, умевшего заставить свой раздолбанный инструмент разве что не петь человеческим голосом. Потом он неожиданно все бросил, вернулся в Алгонкин-Бей, где и обзавелся семьей. Почему он уехал из Торонто, Кардинал не знал и не спрашивал Спайка, так как не был с ним для этого достаточно накоротке. Все, что было ему известно о Спайке, — это что тот, играя блюзы, мог исторгать слезы у взрослых мужчин.
Он окликнул Спайка.
— Вот черт! Сдаюсь, сдаюсь, офицер!
Спайк поднял руки, улыбаясь во весь рот. Он всегда казался Кардиналу примером человека искренне и подлинно счастливого.
— Знаешь, ведь я вырос в этом городе, — сказал Кардинал, — и уже двенадцать лет здесь прожил после возвращения, а вот заблудился. Как такое возможно?
— О господи, да здесь всякий заплутается! — Спайк вздернул повыше на спину свою почтальонскую сумку, чтобы отогнать мушку, помеху, видимо, ничуть не убавившую его веселого добродушия. — Я вырос тут, в самом авиагородке, и могу рассказать тебе один случай. Это было на самом деле. Однажды вечером я, немного поднабравшись, а по правде сказать, поднабравшись порядочно, вернулся домой, открыл дверь, вошел и вдруг понял, что все мои, видно, куда-то переехали — мама, отец, сестренка — словом, все. А в дом вселились другие люди. Вселились и переменили мебель. И даже аквариума не пожалели. Как будто сыграли со мной какую-то дурную шутку. Я глазам своим поверить не мог.
— Ты вломился в чужой дом?
— И поселился там. Немножко чересчур, правда? А что ты ищешь?
Кардинал сказал, и Спайк указал ему дорогу.
— А много здесь пустующих домов?
— Господи! Исчисляются тоннами! Я уж даже и тележку сюда не беру.
— А заброшенными дома не кажутся.
— Военные следят за порядком. Считают, что только начни, допусти, чтоб что-то порушилось, и всего городка как не бывало. Наверно, они правы.
— Ну, а в районе Делорейн что? Одни призраки обитают?
— Да не сказал бы. Власти стараются, чтоб на каждой улице кто-то да жил. Сдают дома в аренду, знаешь ли. И, как я слышал, за очень дешево.
— Происшествий каких-нибудь на Делорейн за последнее время, чего-нибудь из ряда вон выходящего не замечал?
— Нет. Все идет как обычно.
— Ладно, спасибо. Где твой следующий концерт? — спросил Кардинал.
— В Тоуд-Холле, через две недели, в субботу будет.
— Постараюсь прийти.
— Не пожалеешь. С нами заезжий вокалист выступает. Так эта черная образина всех за пояс заткнет.
Спайк пошел дальше по улице, кланяясь и покачиваясь, посылая очередные блистательные, хоть и безмолвные соло в широкий небосвод.
Делорейн-драйв, как оказалось, оканчивалась тупиком. Кардинал припарковался на тесной парковочной площадке, откуда прошел к дому № 145, последнему из трех многоуровневых домов. Газон был подстрижен, крыльцо подметено, все в полном порядке, как и говорил Спайк. Кроме опущенных жалюзи, других признаков, что дом пустует, не было.
Кардинал поднялся на переднее крыльцо. Дверь была заперта, и непохоже, что ее открывали. На переднем венецианском окне он также не заметил никаких следов вскрытия. Он спустился вниз на газон и проверил окно, за которым, видимо, была спальня. Карниз и выступ его толстым слоем покрывала нетронутая пыль.
Обойдя кругом дом, Кардинал заметил, что одно из полуподвальных окон приоткрыто как раз настолько, чтобы можно было, просунув руку, открыть его полностью. Когда он опустился на колени, в ухо ему тут же впилась мушка. Выругавшись, он прихлопнул ее, распахнул окно, влез в него и спрыгнул на пол полуподвала.
Помещение оказалось маленьким, вмещавшим лишь стиральную машину и сушку, все еще стоявшие там. Он поднял крышку стиральной машины. Пусто. Таким же пустым и пахнущим лишь бетоном был и весь полуподвальный этаж.
Он поднялся по ступенькам, толкнул дверь и очутился в кухне. Кроме все еще остававшихся в доме холодильника и плиты, в кухне ничего не было. Он постоял с минуту, поглощая пустоту — не ту, что остается в промежутке между двумя сроками аренды, но пустоту полной заброшенности, унылости места, служившего некогда домом многим и многим обитателям и ставшего ныне лишь скоплением кирпичей и деревянных деталей в сочетании с затхлостью. Казалось, он слышит голоса детей, отголоски давних ссор и споров взрослых, слова былых упреков и извинений. Он улавливал запахи тысяч ужинов, приготовленных на этой кухонной плите.
Раковина была мокрой. Кто-то включал воду и лил ее из крана. Кардинал открыл шкафчик под раковиной и обнаружил там бумажный пакет с яблочным огрызком и банановой кожурой, еще не успевшей почернеть.
Он быстро прошел в гостиную, смежную со столовой. В некоторых местах слой пыли был явно стерт. Он поднялся на полпролета выше: в ванной — ничего, в главной спальне — также. Но в одной из малых спален на жалюзи виднелись следы от рук — кто-то приподнимал жалюзи. Кардинал открыл раздвижные створки шкафа для одежды, но там висели лишь вешалки, а на них, как призрачные тени, высохшие пластиковые чехлы.