Смотрю, — а мы уже висим не над городом, — над круглыми и продолговатыми лужами.
Это знакомые озера: не раз я ездил на них из Челябинска — охотиться на уток. Какими же крохотными они кажутся отсюда! И самое удивительное: блестящая вода в них как будто навеки застыла — бороздками, как грязь. Это волны. Но их движения не видно. А ведь сегодня сильный ветер, и если б я плыл по озеру в лодке, меня бы качали, толкали и гнали эти самые волны.
«Как странно, как странно! — думалось мне. — Только скорость, только страшная скорость «конструкции» держит нас в воздухе. Стань на мгновенье самолет — и мы скользнули бы вниз, нас разом притянула бы Земля. И вот я мчусь по воздуху, а быстроты этой, скорости передвижения в пространстве, совсем, совсем не чувствую…»
И я стал вслушиваться в стук мотора: ведь от него, от этой машины в сотню лошадиных сил, зависит сейчас наша жизнь. Откажет мотор, тогда…
И в тот же миг послышались перебои, стук стал реже, реже, раздались громкие выхлопы, как выстрелы. И мотор замолчал. Я почувствовал: мы падаем вниз. Конец?..
Я взглянул в зеркальце летчика. Серьезные, внимательные глаза глядели на меня оттуда. Я услышал сквозь вой ветра:
— Вам не холодно?
Ух, черт! А я-то думал…
Мотор опять застучал. Летчик выключал его, чтобы задать нам свой заботливый вопрос.
Опять прыгнул подо мной самолет, но это было знакомое ощущение: воздушная яма.
Левое крыло накренилось: поворот. Восторженная радость не оставляла меня, и я не соображал времени. Я всё ждал встречи с птицами, но птиц не было.
Впрочем, вот там над озером, — что это? Чуть видно: извилистая серая полоска.
Конечно, это гуси! Как низко над землей они летят! И очень смешно: вытянули вперед длинные шеи, машут крыльями, — а сами ни с места!
Вот медленно-медленно проплыли назад озера, город. И опять мы висим над степью.
Вот светлая узкая полоска дороги — видней и видней. Можно уже различить на ней стадо коров. Наверно, их гонят в город: головами все к нам.
Я глянул на Виктора Степановича. Его нос торчал из шлема, как птичий клюв, и был направлен вниз. «Тоже, верно, на дорогу смотрит», — подумал я.
Самолет снизился, шел на посадку. Теперь я видел совсем ясно: стадо идет по дороге разреженно, и коровы все на подбор темные: коричневые, черные, красные. Гуртовщики идут по обочинам дороги, сбивают стадо бичами, а коровы почему-то не желают сгрудиться.
Самолет еще круче наклонился на одно крыло — и земля понеслась на меня, штопором ввинчиваясь в глаза, Наконец-то, вот оно: дух прихватило!
Летчик не велел глядеть вниз при посадке. Но я опять не послушал совета. Да и не к чему было: уже явилось доверие к этой летучей «конструкции», и как ни быстро летели мы к земле, ощущения катастрофы падения не было. Движение по кругу успокаивало нервы.
На последнем кругу земля вдруг подскочила, с бешеной быстротой кинулась ко мне. Завихрились березы, барак с флагом, — и вот уже «конструкция» неуклюже бежит по полю, подскакивая на всех неровностях, и навстречу нам бежит от барака рабочий. И вот мотор замолк.
Подкатываем к тому месту, откуда поехали, и — стоп!
Хочу подняться — и не могу. Ах, да: ремень ведь! (Я о нем ни разу и не вспомнил.)
Отцепил, выскочил, снял шлем, вату из ушей вытянул, — а в ушах все еще шум, и кровь стучит.
Вот я на крыльце; летчик протягивает большую руку и говорит без улыбки, торжественно:
— Поздравляю с первым воздушным полетом.
И вот опять мы мчимся в автомобиле с Виктором Степановичем — назад в город. Я всё еще полон волшебных ощущений полета. Но спутник мой хладнокровно начинает разговор с того места, где кончил его до полета:
— Ну-с, так какие же у вас доказательства, что черная с белым масть хуже видна?..
Шофер дудит, дудит: мы огибаем большое стадо коров, — то самое, что видели сверху. Гуртовщики кричат и щелкают бичами. А мы с Виктором Степановичем глядим удивленно на стадо: коровы идут тесно сгрудившись, и они разной масти — сколько угодно и пегих среди них.
— А мне казалось сверху… — говорит Виктор Степанович.
— Вот в том-то и дело! — кричу я, торжествуя.
С высоты птичьего полета мы видели бурых, черных, кофейных коров, а вот пегих не видели. Пегие спины не складывались для нас в знакомые фигуры, черные и белые пятна разбивали рисунок спины, — и мы принимали их сверху просто за пустые места, за промежутки между животными.
— Да, так, пожалуй, так… — задумчиво соглашается мой спутник. — Мир кажется иным с высоты птичьего полета… Заведу себе пегую собачку.
1935 г.
![Повести и рассказы i_088.jpg](https://litlife.club/books/104443/read/images/i_088.jpg)
РЯБЧИК
![Повести и рассказы i_089.jpg](https://litlife.club/books/104443/read/images/i_089.jpg)
С профессором Виктором Степановичем — знаменитым охотником на рябчиков — познакомился я в Свердловске. Мы вместе отправились на охоту. С нами был еще племянник профессора — Арсений, юноша лет двадцати.
Дичи нашли много. Нам захотелось прожить в лесу несколько суток. Вопрос был в ночевке: палатки с собой у нас не было.
Виктор Степанович сказал:
— Есть тут невдалеке охотничья избушка. На Студеном ключе. Чего лучше?
Мы запрягли лошадь. На Студеный ключ приехали уже в полной темноте.
Избушку отыскали с трудом: она была мала, мала до смешного. Ее крыша еле доходила мне до плеч. Окон и трубы совсем не было. Дверь была ростом с окно.
Пока Арсений возился с лошадью, ходил за водой, мы с Виктором Степановичем собрали дров и разложили огонь в чувале. Чувал похож был на первобытный камин: камни навалены без особого порядка; над ними в крыше зияла дыра.
Дым сейчас же наполнил избушку. Запершило в горле, защипало глаза. Пришлось лечь плашмя на нары. Всего и было в избушке — чувал да нары от стенки к стенке, над самой землей.
Прошло минут десять, и огонь прогрел камни. Дым потянуло вверх.
Через час, плотно поужинав похлебкой из дичи и напившись чаю, мы легли спать. Уютно потрескивал огонь, в чувале, за стенкой спокойно позвякивал колоколец стреноженной лошади. В избушке было тепло, даже жарко.
Я проснулся от тишины. Мороз. Темнота. И какое-то смутное беспокойство: слишком уж тихо.
Огонь потух. Сквозь черную дыру в крыше с черного неба пристально смотрят звезды. Холодные звезды. Была глубокая осень. Последние листья опадали с деревьев.
Что же такое? Отчего так необычайно тихо? Чего не хватает?
Ах, да: лошадь, колоколец! Надо разжечь дрова в чувале, пойти взглянуть.
Рядом Виктор Степанович быстро поднялся и зашуршал одеждой.
В это время неожиданно раздалось громкое фырканье, потом тревожное ржанье, потом тяжелый поспешный топот стреноженной лошади.
Ясно было: животное чего-то напугалось. Ржанье и топот быстро приближались.
— Арсений, вставай! — крикнул Виктор Степанович. Через полминуты мы все трое с ружьями выскочили из избушки.
Лошадь стояла у самых дверей. Ее большое тело чернело в темноте. Лошадь дрожала мелкой дрожью. Испуганно фыркала.
— Давайте разожжем огонь, — предложил я, — выясним, что ее напугало.
Арсений уже нырнул в избушку, разжег там огонь и скоро принес горящую головню.
Освещая землю, мы пошли по следам лошади. Следы подвели нас к самому берегу Студеного ключа и остановились. Тут было много натоптано.
Кругом — ни звука. Высокой горой чернел лес на том берегу ущельица.
Мы вернулись.
Решено было привязать лошадь вожжами у двери, а самим сидеть в избушке и поддерживать большой огонь — на страх врагам.
Так и сделали.
Не знаю, спал ли в эту ночь Виктор Степанович. Нас с Арсением он разбудил, когда солнце поднималось уже над деревьями.
— Ну? — спросили мы, вспомнив ночную тревогу. Виктор Степанович посмотрел на нас уничтожающим взглядом и мрачно изрек:
— Босоногий старик!
Скоро мы своими глазами убедились, что он не ошибся: на том берегу ущельица виднелись следы босоногого старика, как зовут в Сибири Михаила Иваныча. Судя по размерам следов, это был старый, большой медведь.