Она же собиралась совершить тайную операцию, о которой не должен был знать никто на свете, кроме загадочного человека, сопровождавшего ее. Ей казалось, что одного ее присутствия достаточно, чтобы в этом подвале, предназначенном для порядочных людей, распространился душок притона. Ибо ложь, супружеская неверность, запретные уловки, воровство, может быть, и бог знает что еще худшее обступили ее, как свита, впереди которой выступал мнимый адвокат с черной бородой, единственное видимое существо из всей банды. «Как смущают меня его глаза! Я не смею смотреть на него».
Глаза адвоката были только двумя мрачными фонарями у входа в туннель.
«Я чувствую ясно, мне оттуда не выбраться».
Но где взять силу сопротивления, чтобы туда не входить?
IX
БОЛЕЕ НАДЕЖНОЕ УБЕЖИЩЕ
Оставшись один с плоским ключом от сейфа в кошельке, переплетчик задался вопросом, какое дело теперь самое неотложное. Идти сразу же на улицу Тайпэн и проверить, не нарушил ли Легедри запрещенье выходить из дому? Рассказать, кстати, о визите к Софи Паран или, вернее, лишь то о нем, что ему было бы полезно знать? Ошеломить престижем успеха? «Видите, передо мной люди бессильны». Какое выражение лица сделается у Легедри при виде маленького ключа?
«Удовлетворение самолюбия, гордости. Это не к спеху. Да и не следует мне слишком часто появляться на улице Тайпэн. Методическое выполнение программы: поиски нового убежища для Легедри».
Не отдавая себя целиком разрешению этой задачи, Кинэт смутно обдумывал ее уже несколько дней. Различные части Парижа, более или менее знакомые ему, сами собою всплыли в его памяти. Он не подверг их критическому осмотру. Он удовольствовался тем, что испытал их, одну за другой, каким-то животным трепетом. Во многих, и притом самых обычных вопросах он обнаруживал значительные пробелы чувствительности. Но чутье убежища было ему присуще в высшей степени. Мысль о какой-нибудь улице, о каком-нибудь квартале тотчас же вызывала в нем особую реакцию, которая проявлялась в трепете, указывавшем то на приятное чувство безопасности, то на тревогу. Потом он представлял себе в общем виде, без топографических подробностей, степени плотности, запутанности, недоступности, а также совершенно иные свойства безразличного оживления, безличной текучести, способные гарантировать безопасность человеку, который прячется. Только после этого он нашел целесообразным рассуждать. В предыдущие дни он рассуждать еще не решался.
Две части Парижа особенно настойчиво преследовали его воображение: Одиннадцатый район в стороне улицы Попенкур и кварталы около Северного и Восточного вокзалов. Он принялся размышлять о них более основательно. Очень несходные по внешнему виду, эти места обладали некоторыми однородными преимуществами. Во-первых, ни одно из них не служило традиционным убежищем для преступников. Во-вторых, это были места оживленные. В его уме их сближала, однако, более своеобразная аналогия. Мысленным оком Кинэт и тут и там видел дома, выходящие на улицу фасадами средних размеров. С точки зрения прохожего — ничего примечательного. Ворота, всегда открытые настежь, украшенные многочисленными дощечками торговых предприятий. И, в какое бы время дня ты ни шел мимо, в подворотне неизменно торчит застрявший воз. Внутри обширный двор, весь обрамленный высокими зданиями. В первом этаже десяток-другой мастерских. Над ними сотня окон. Во дворе вечная толкотня. И с высоты унылых этажей накрапывает лишь очень редкий дождь рассеянных взглядов.
По другую сторону двора, против входа, вторая подворотня, в которой тоже стоит какой-то воз. Дальше опять двор, ничем не отличающийся от первого. Двери мастерских, сотня окон. Взгляды, может быть, и падают вниз, но не видят человека, только кружат около него, как снег зимой. Кому ты нужен? Ты ли это или кто другой? Потом третья подворотня, третий двор. Иногда четвертый и пятый.
В Одиннадцатом районе столетние дома черны, штукатурка стен облуплена, толкотня невообразима, люди неважно одеты. Каждый двор — кишащий и рокочущий мешок. Работа производит звуки металлического биения, тикания, пронзительного урчанья. Около вокзалов дома насчитывают не больше полувека жизни. Фасады их правильнее. Даже в первом этаже больше контор, чем мастерских. Менее обширные дворы относительно пустынны и безмолвны. Попадая туда, чувство потерянности, иллюзию собственного отсутствия испытываешь менее остро, чем в Одиннадцатом районе. Взгляд, упавший из окон, скорее тебя настигнет. Но ты ему глубоко безразличен, он сразу же забудет о тебе.
«В одном из этих мест я и начну поиски».
Направляясь к станции метрополитена, Кинэт попытался выбрать.
«В смысле расстояния от моего дома одно другого стоит. Конечно, будет неудобно. Лучше бы иметь Легедри под рукой. Но об этом не может быть и речи. Поблизости нет, по-моему, ничего подходящего. Да и не плохо оторвать его от привычной обстановки. Близ вокзалов он потеряет почву под ногами еще скорее, чем в Одиннадцатом районе; особенно за Восточным вокзалом, несмотря на трамы и метро. Там более буржуазно, более „чиновно“; ему меньше будет грозить опасность попасть в свою среду, завести новые знакомства. Только надо следить, чтобы он не слишком стремился в северную часть города, к приятелям бульвара Ла Шапель. Во всем этом мне придется разобраться на месте».
Час спустя, после некоторых поисков, Кинэт нашел во втором дворе дома 142-бис по улице предместья Сен-Дени отвратительную квартирку из двух комнат, которую квартирохозяин хотел пересдать.
— Пользуйтесь случаем, — сказала привратница. — Этому господину квартира в тяжесть. У него торговля где-то на севере, и он снял у нас помещение, чтобы иметь небольшую контору в Париже. Он уступит вам его с обстановкой за ту же цену, которую вы дали бы за голые стены. Уж поверьте мне на слово. Я бы двадцать раз устроила ему это дельце, если бы квартира была немного больше.
Согласившись на незначительное увеличение платы, Кинэт без труда заключил помесячный контракт. У привратницы были, по-видимому, все полномочия иа ведение переговоров. Он даже задался вопросом, не ведет ли она их за собственный счет. (Может быть, она обставила самым необходимым квартиру, которую домовладелец дал ей в придачу к ее помещению. А может быть, — она не была ни безобразна, ни стара, квартирохозяин, пользовавшийся ее расположением, оставил ей в подарок неистекший контракт и обстановку.)
Словом, сделку удалось заключить без формальностей, чем переплетчик остался весьма доволен. Ему пришлось только уплатить пятьдесят фраков за месяц вперед и назвать первое попавшееся имя: г. Дютуа. Его попросили также принять обстановку, предоставленную ему в пользование. Составление инвентаря заняло немного времени. В единственной комнате с окном Кинэт обнаружил письменный стол, два соломенных стула, круглую чугунную печурку и некрашенные полки, занимавшие половину стены. В другой комнате, представлявшей собою темный закуток, козлы с тюфяком и постельными принадлежностями, рыночное трехстворчатое зеркальце и большой сундук с выгнутой крышкой. Кинэт удивился сундуку. Привратница объяснила, что жилец пользовался им, как платяным шкафом. Кроме того, при квартире была кухня и уборная, обе минимальных размеров.
Во время осмотра Кинэт обронил несколько разъяснений. У него фабрика обоев. Это помещение понадобилось ему не для склада, а для коллекции образцов. Здесь поселится один из его служащих. «Это малый не очень способный, но я не решаюсь отказать ему, потому что у него нет семьи и я более или менее взял его под свое покровительство. Сторожить ему почти ничего не придется. Но он будет исполнять мои поручения. К тому же я много разъезжаю и хотя вожу с собой альбом образцов, случается, что в нем чего-нибудь не хватает или же что заказчик изъявляет желание посмотреть обои в куске. Поэтому меня очень устраивает иметь человека, который мог бы по моим указаниям немедленно выслать требующиеся сорта».