— Небось, не заржавеет, — неопределенно возразил тот, кого называли Ефремом Пантелеевичем. Он появился из-за машины и кряхтя залез в кузов. — Давай вези быстрее, черт чумазый, — незло обозвал он водителя. — Сыщем карабин, да повезешь старика на тюремный харч.
— Поехали, Семен Михайлович, — оперативник сделал широкий жест рукой, словно заводил двигатель, и скрылся под брезентом.
В моторе что-то щелкнуло и, взревев, тягач-вездеход рванулся с места, взбираясь все выше по склону. От гусениц взметнулись фонтаны снега, вновь присыпая петляющую меж деревьев колею.
— Ты, Шепелев, — сказал Ефрем Пантелеевич, — эти железки спрячь подальше. — Он указал рукой на на ручники. — Я не в тех годах, чтоб от милиции бегать, дак и смолоду за мной суеты не водилось…
Жисть, она обстоятельного подхода требует, с раздумьем. Вы этого не понимаете, городские. Я ж в тайге родился, без ваших газет и телевизоров. Бог даст — и лягу здесь когда-нито… А за винторез не беспокойся — отвечу сполна. Было дело, сам знаешь, по пьянке стрелял. Дак энтой сволочи еще повезло, что выпимши был. Трезвый — белке в глаз попадаю, а этого вахлака только по мягкости прогладил. — Он зашелся в немом смехе, хмыкая в кулак. — Так и ты нас пойми, заворовался завмаг совсем. Окромя водки, у него и купить нечего. Спичек нет, соли нет, пороха… Тож самое нет! Сколь такое терпеть можно… Вот я ему и устроил ревизию. Магазин с полу до потолка забит товарами. Тут я ему и решил самочинно народный суд устроить, да с пьяных глаз промазал… А потом с испугу и махнул на Дунькину заимку. Винторез, стало быть, спрятал, а сам назад попер. Знал, что его напервой отбирать будете. А что без него потом в тайге делать? Энтими пукалками, — он махнул на валявшуюся рядом с водителем двустволку, — токма бурундуков щелкать. Серьезная животная хорошего оружия требует!
— Теперь тебе его не видать, — назидательно сказал Шепелев, — приобщат к уголовному делу, а по том, видимо, на уничтожение… — Он вздохнул и добавил: — Сам виноват, Ефрем Пантелеевич.
— Жаль. Хороший винторез. Еще от деда, почитай, остался. Годов полсотни винтовке, не менее… — Он замолчал, а потом с недоверием спросил: — Так-таки сразу и на уничтожение? — Он сморщил нос. — Небось, себе заберете? Охотнички…
— Его еще найти надо, Ефрем Пантелеевич. Сам говорил, что не помнишь, куда засунул.
— Найдем! Тама народу никогда не быват. Место дикое, одним словом, Дунькин пуп!
Вездеход подбросило на ухабе. Глухо стукнула об пол привязанная тросом к борту кузова бочка с соляром.
Преодолев преграду, машина пошла вдоль склона. Сквозь крохотные оконца в брезентовой стене замелькали сопки.
— Вон она, изба с сараем… — крикнул Леверьев, повернувшись лицом к люку. — Еще километра три осталось, однако.
Таежник невесело улыбнулся и каменным голосом произнес:
— Радуетесь, небось, что скоро доедем, а я бы ехал и ехал. Можа, в последний раз сюда попаду. Годов много, да и за глупость надо расплатиться еще. Видать, лет семь дадут?
— Семь не семь, а года четыре могут, — солидно ответил оперативник. — Суд полностью учтет все факторы дела.
Тягач, развернувшись на одной гусенице, подкатил к сараю.
Черная от времени стена сруба, кажется, вздрогнула от рыка мотора. Семен, ловко манипулируя рычагами, подтянул вездеход вплотную к развалившемуся крыльцу и выключил двигатель. С крыши рухнул свисающий козырьком слежавшийся снег, припорошив стекла кабины. Где-то наверху, в чудом сохранившихся окнах второго этажа, тихонько звякнули стекла.
«Тишина- то какая, — радостно подумал Шепелев. — Кажется, слышно, как снег падает…»
Неожиданно раздался резкий хлопок и звякнул металл. Шепелев повернулся в сторону раздавшегося звука и обомлел. В ветровом стекле вездехода зияла пулевая пробоина. Сиденье и лежащее на нем ружье было засыпано мелкой кристаллической пылью.
— Ложись на пол! — гаркнул Шепелев. — Из-за угла стреляет, сволочь. — Он выхватил из-под куртки пистолет и, перепрыгнув через Ефрема Пантелеевича, ринулся наружу.
— Сейчас еще жахнет, — едва слышно сказал, скорчившись на полу кузова, таежник.
Впереди съежился на сиденье Леверьев:
— Тебя не ранило?
Ефрем Пантелеевич отрицательно помотал головой и протянул руку к ружью водителя. Тот испуганно отдернул его в сторону. Снаружи послышался голос Шепелева:
— Бросай оружие и выходи… Стрелять буду!
Голос оперативника доносился откуда-то снизу или даже сбоку.
— Под гусеницу лег, — одобрительно заметил Еф рем Пантелеевич, — правильно!
Из- за стены медленно высунулся мохнатый, серого цвета, малахай, сверкнул воронением ствол. Грохнул выстрел. Вторая пуля, прошив брезент, воткнулась с глухим звуком в бочку с соляром. Темная тягучая струя хлестнула из пробоины.
— Заткни ее чем-нито, — прошептал водитель Ефрему Пантелеевичу. Без горючки останемся, однако.
— Чем я тебе ее заткну, — огрызнулся Ефрем Пантелеевич, — пальцем, что ли?
— Тряпочкой какой…
Из — под днища оглушительно громко рявкнул пистолет. Пуля с визгом воткнулась в бревно на полметра выше возникшей было шапки, засыпая снег щепками серого цвета.
«Гляди- ка, — подумал Ефрем Пантелеевич, — опер его на испуг берет. Специально выше стрельнул». — Он после секундной борьбы вырвал у Семена ружье и, вывалившись наружу, выстрелил дуплетом по углу дома. Бревна запестрели мелкими точками попаданий дроби.
Вскочивший из-за гусеницы Шепелев молниеносно вырвал ружье у Ефрема Пантелеевича и швырнул его Семену в кабину со словами: «Не давай ему больше патронов, сопляк!» — ринулся к дому.
За углом никого не было. Только по свежему снегу в глубь леса уходила цепочка следов.
«Эх, черт, теперь его не догнать, — мрачно подумал оперативник. — Интересно, с чего бы это ему стрелять в нас?»
Таежник в сердцах плюнул на снег, оскорбленный недоверием, и выругался. Он посмотрел на еще не пришедшего в себя, скорчившегося на переднем сиденье Леверьева.
— Вылазь, парень, — сказал Ефрем Пантелеевич порядком струхнувшему водителю и медленной уверенной походкой пошел к углу дома. Низко склонившись к земле, он, казалось, нюхал, разглядывал следы убежавшего. Брови его сошлись к переносице, угрюмо нависали над глазами. Из-под них сверкнули недобрые искры неприкрытой злобы. Промелькнули и исчезли.
Шепелев что-то заметил в его взгляде и, не удержавшись, торопливо спросил:
— Что, Ефрем Пантелеевич, встречались?
Старик проводил глазами цепочку следов до самой глубины леса, запахнул поплотнее полушубок и, повернувшись в сторону вездехода, уже на ходу бросил:
— Не приходилось!
Осмелевший Семен, задрав угол тента, осматривал бочку. В пробоине плотно торчал кривоватый сучок, воткнутый таежником.
— Хорошо, что соляр загустел, вылилось не так много, — обрадовался он, — а мог бы, однако, дел наделать… — Без запасу в тайге худо. Теперь ремонтироваться надо. — Он порылся в ящике под сиденьем и извлек кусок пробки. Постругав ее немного перочинным ножом, заткнул дырку в лобовом стекле.
— А где вторая пробоина? — поинтересовался вернувшийся к машине Шепелев. Он мысленно провел линию от угла избы к отверстию в стекле и попытался продолжить ее. Получалась какая-то ерунда. Там, где по расчетам должно быть второе, выходное отверстие, в момент выстрела находилась голова Ефрема Пантелеевича. Сомнений в том, что в ней пробоины нет, как-то даже не возникало…
— Однако, потолок ремонтировать надо, — донесся до Шепелева голос водителя. — Вишь, куды вмазал.
Шепелев вскочил на подножку и посмотрел на крышу кабины. В месте, расположенном над головой водителя, зияло небольшое отверстие с рваными краями. В пробоине шевелился черный от соляра палец Семена.
«Повезло всем троим, — подумалось Шепелеву. — Метил в Ефрема, промазал по мне и чуть не срикошетил в Семена. В числе пострадавших одна бочка солярки…»
— Слышь, охотник, — обратился Леверьев к Ефрему Пантелеевичу, — это чего, «лосем»[1] он в нас пулял, что ль?
1
«Лось» — название охотничьего карабина (калибр 9 мм).