Теперь он думал о своем узнике постоянно, представляя, что он с ним проделает. Фотографии Кийта Лондона были развешаны повсюду — в торговом центре (сразу у выхода из «Центра Троя»), на автобусных остановках, — но ведь перед исчезновением он пробыл в городе всего два часа. Никто его в жизни не найдет, тем более те копы, которых он видел по телевизору.
Только бы ему удалось отыскать подходящее место. Уединенное, но чтобы при этом можно было легко его оборудовать, место, где он будет по-настоящему свободно себя чувствовать. Место, где он сможет установить камеру и освещение. Это не так просто. Заброшенные дома не так уж часто попадаются.
— Доделаешь завтра, Эрик. Пригляди пока за деньгами, ладно?
— Хорошо, Алан. Ты говорил, надо еще заняться учетом.
— Можешь завтра. А пока посиди на кассе.
Ты меня посадил на кассу, потому что тебе непременно хочется изобразить из себя многоопытного эксперта, верно? Показать этим несмышленышам, как надо играть, забацать им вещицу-другую, так? Алан настраивал «добро» [34] для паренька с волосами до колен. Иногда своей твердостью в сочетании с ласковостью Алан напоминал ему последнего из его приемных отцов.
Девочка наконец отчаялась запомнить аккорды в магазине и решила купить песню Уитни Хьюстон.
— Играешь на пианино? — Чуть-чуть дружелюбия — это, конечно, ради Алана.
— Играю. Немножко.
— Славно. Эти аккорды хорошо пойдут на фортепьяно. Вот для гитары они не очень годятся. Слишком много бемолей. — Как легко с ними говорить, когда чувствуешь себя свободным. Когда у тебя в руках узник, можешь болтать с людьми точно так же, как Алан и Карл. Эрик оторвал чек и приклеил его к пакету. — Ну, удачи. Если тебе еще какая-нибудь музыка понадобится — заходи.
— Ой, спасибо. Замечательно. — Вся обсыпана прыщами, и брэкеты во рту так и блестят. Восхитительно. Всего неделю назад я бы разволновался, не смог бы с ней разговаривать, был бы слишком захвачен. Сердце бешено стучало бы, и касса изрыгала бы жуткие картины.
А сейчас Эрик совершенно безучастно мог наблюдать, как она отводит со лба длинные прямые волосы. Полное самообладание.
У Джейн, дочки его приемных родителей, были такие же прямые длинные волосы, только Джейн была блондинка. Его это зачаровывало. Она тоже всегда с ними играла: бессознательно заплетала косичку, пока смотрела телевизор, скашивая глаза, чтобы найти свободные кончики. А если, скажем, она сидела в машине спереди, а Эрик сзади, он мог коснуться этой золотистой, сладко пахнущей роскоши, и она бы ничего не заметила.
Какое-то время он мечтал о Джейн. Обо всем, что мог бы с ней сделать, если бы выпала возможность. В конце концов Алан Трой сказал, что покупателей мало и что он может уйти пораньше.
— Ты так считаешь, Алан? Если хочешь, я еще могу побыть.
— Нет, все нормально. Карл закроет.
Эрик надел куртку и уже выходил, когда, повинуясь какому-то порыву, спросил:
— Как по-твоему, сколько может стоить подержанная «овация»?
Алан не поднял голову от кассы: он пересчитывал выручку.
— А что, Эрик? У тебя есть такая на продажу?
— Один парень мне вчера хотел продать. Просил за нее три сотни.
— Зависит, конечно, от модели. Новую «овацию» меньше чем за восемьсот не купишь, так что, похоже, предложение выгодное, хотя, конечно, зависит от того, в каком она состоянии и все такое.
— Да вроде ничего. Но я, понятно, не спец.
— А принеси, если тот парень тебе разрешит. Я ее проверю. Дам тебе, так сказать, заключение специалиста.
— Может, и принесу. Только, по-моему, он уже уехал из города. Ну, всего, Алан.
— Пока, Эрик.
— Осторожней, когда домой поедешь. На улице сплошная слякоть.
Алан одобрительно взглянул на него:
— А у тебя в эти дни неплохое настроение.
— Да ну? — Эрик задумался. — Пожалуй, так и есть. Хорошие новости из дома. Сестренка только что получила диплом по фармацевтике.
— Вот это да, отлично. Рад за нее.
— Да. Джейн — славная девочка.
На самом деле Эрик уже больше четырнадцати лет ничего не слышал о девочке, с которой когда-то вместе рос у приемных родителей. Ему казалось, что они вышвырнут его за дверь, узнав о пожаре, который он устроил у соседей, но его так и не уличили. Как и в довольно необычных «вечеринках», которые он устроил с похищенной собакой и кошкой. Но в конце концов они его прижали — за сущий пустяк. Прижали, считай, ни за что.
Причиной стала тринадцатилетняя Джейн. Если бы она не была такой зажатой, все бы прошло куда более гладко, он бы все получше устроил и сумел бы расслабиться. Но она вечно его доводила: дразнила своими волосами, упорно не обращала на него внимания. Когда он украл ее собаку, то обнаружил, что странным образом избавился от томления по Джейн. Он снова мог с ней нормально болтать. Мог даже утешать ее, когда она плакала о своем потерянном четвероногом друге.
Но после смерти пса прошло меньше недели, а Эрик уже снова начал ощущать мучительную, терзающую боль в груди. Джейн вновь игнорировала его, ведя себя с ним так, словно он — просто комок грязи у нее под ногами. Он глотал боль, пока мог терпеть, и наконец, в одну из ночей, решился: нет, Джейн все-таки обратит на него внимание. Это было главное, но он толком не знал, что собирается устроить. Подробности придумает по ходу дела.
Однажды ночью он не спал, дожидаясь, пока храп приемного отца, похожий на медвежий рев, начнет сотрясать стены дома. Потом натянул джинсы и рубашку, даже носки, и на цыпочках прошел по коридору к двери Джейн. Он знал — она не заперта, потому что у спален вообще не было замков.
Иногда Джейн долго не спала, читая или слушая свой розовый пластмассовый приемник, но сейчас под дверью не было видно света. Эрик не стал медлить. Он повернул ручку, шагнул в ее комнату и закрыл за собой дверь. Глаза уже привыкли к темноте, и он ясно различал очертания бедра Джейн под одеялом. Она лежала на боку, повернувшись к стене, лицо скрывал полог светлых волос.
В комнате пахло резиной кроссовок и детским кремом. Эрик долго стоял совершенно неподвижно, глядя, как поднимается и опадает грудная клетка Джейн, слушая ее тихое дыхание. Она крепко спит, подумал Эрик, я могу сделать все, что захочу.
Он простер руки над изгибом ее тела, поднеся их совсем близко, словно греясь у батареи. Потом коснулся ее волос, подцепив указательным пальцем желтую прядь и вдыхая аромат ее шампуня «Гало».
В дыхании Джейн наступил перебой, и Эрик застыл. Это тебе просто снится, чуть было не сказал он вслух, это просто сон, незачем просыпаться. Но она проснулась. Глаза у нее открылись, и, прежде чем он смог ее остановить, Джейн села в постели и взвизгнула. Эрик закрыл ей рот, но она укусила его за руку и закричала: «Мама! Папа! Эрик у меня в комнате! Эрик у меня в комнате!»
Затем — долгие ночные часы, полные слез и громких голосов, но никто не внял уверениям Эрика, что он ходил во сне.
Итак, к своему собственному изумлению, Эрик Фрейзер был изгнан из своей четвертой, и последней приемной семьи не за то, что похитил и мучил их собаку, не за то, что похитил и мучил их кошку, не за то, что поджег соседское поле. Его выставили за дверь из-за преступления, состоявшего в том, что он посмел шагнуть в спальню их дочери.
На этом с приемными семьями было покончено. Эрик стал кочевать из одного детского приюта в другой, и его поведение становилось все хуже. Исчезали все новые животные, вспыхивали все новые пожары. Мальчик помладше, смеявшийся над тем, что Эрик мочится в постель, был привязан к кровати и исхлестан электропроводом.
Эта дерзкая выходка привела Эрика в суд по делам несовершеннолетних (по адресу Торонто, Джарвис-стрит, 311), и это был третий, и последний раз, когда он оказался на скамье подсудимых. По закону его сочли малолетним преступником и отправили в исправительную школу Святого Варфоломея в Дип-Ривер, где он оставался под надзором и на попечении «Братьев во Христе» до восемнадцати лет.
34
«Добро» — шестиструнная гитара с металлическим резонатором