Изменить стиль страницы

В Афганистане Бирс пробыл пять месяцев. К войне он испытывал отвращение, ненавидел тех, кто её затеял, однако он не сожалел, что попал сюда: чтобы узнать, надо было пройти.

Вернувшись, Бирс снова работал на телевидении и жил прежней жизнью, но минувшие два года помнились постоянно, даже тогда, когда он не думал о них, не вспоминал: невозможно уже было жить так, словно он не прыгал с десантного пандуса в ледяное море, не полз по мокрым камням, не отбывал наряды на кухне, не мыл гальюны и полы, не сидел на гауптвахте, не лез ночью на скалы, чтобы к утру оседлать господствующую высоту или перевал, не смотрел в глаза смерти и не видел, как убивают других.

…старик умер не приходя в себя. Стреляли из арбалета, уйти далеко стрелок не мог. Разведчики рванули по тоннелю в сторону Красных Ворот, осматривая на ходу все щели; гулкий топот кованых башмаков заполнил тесное пространство.

Першин понимал, что стрелок знает здесь все ходы, но выбора не было: времени оставалось в обрез, вот-вот пропоёт сигнал, замигают фонари и вскоре в контактный рельс дадут напряжение, следом пойдут поезда, и задача усложнится неимоверно, тут не то что искать, уцелеть бы.

На проводника, конечно, охотились не случайно, без него отряд слеп. Першин крыл себя последними словами: старик перед спуском отказался от бронежилета, уговорить его капитан не смог.

Он подозвал Бирса и Ключникова и приказал затаиться поблизости, пока отряд прочёсывает тоннель.

— Сейчас половина пятого, через час линию ставят под напряжение, — предупредил их Першин. — Если мы не вернёмся, действуйте по обстановке.

Беглым шагом разведчики двигались в сторону Красных Ворот, Першин на ходу отряжал парные патрули для осмотра боковых помещений — осмотрев, они бежали за остальными вдогонку.

Впереди была уже видна станция, когда в тоннеле они увидели неприметную дверь, замаскированную под тюбинг — ребристую, округлую, похожую на бортовую дверь самолёта. Заметить её было трудно и не веди разведка дотошного пристального осмотра, прозевали бы непременно.

За герметичной стальной дверью горел свет, цепь молочных плафонов тянулась по шершавой стене коридора. Открыв дверь, разведчики обнаружили множество помещений, похожих на комфортабельные казематы: стало ясно, что они проникли в тайный бункер, сообщающийся с метро.

Подстраховывая друг друга, разведчики попеременно делали выпады за угол, беря под прицел каждый поворот, дверь, лестницу, занимали позиции и короткими перебежками двигались дальше. Да, это был бункер, резервный центр управления и связи.

Бункер поражал размерами: два огромных, как стадион, тоннеля, каждый надвое делила продольная стена, вдоль которой тянулись бесконечные служебные, жилые и подсобные помещения — аппаратные, пульты, трансформаторные, аккумуляторные и насосные станции, отсеки для отдыха, склады, пищеблоки — при необходимости здесь могли разместиться тысячи людей: на глаз бункер был величиной с несколько станций метро.

Сейчас десятки человек, мужчин и женщин, несли дежурство, поддерживая аппаратуру в рабочем состоянии. Появление разведчиков едва не сразило их наповал. Однако главная неожиданность ждала разведку впереди: оставшиеся в засаде Бирс и Ключников исчезли.

…приход Бирса в отряд радости Першину не доставил. Он не скрывал, что предпочёл бы кого-нибудь попроще и старался отвадить знаменитого гостя, но Бирс не отступал.

— Боюсь хлопот с вами, Бирс, — признался Першин. — Вы — журналист, человек на виду, у вас свой норов. А мне нужна дисциплина.

— Я потерплю, — пообещал Бирс.

— Могу обидеть ненароком. Накричать, матом покрыть… А возразить мне нельзя: затея у нас опасная, моё слово — закон.

— Так и будет, командир, — подтвердил Бирс.

Першин не стал говорить, что в мирной жизни они находятся в разных весовых категориях: Бирс — знаменитость, а он — грузчик в мебельном магазине, и за одним столом им вместе не сидеть.

Бирс пришёл в отряд по нескольким причинам. Материал был первоклассный, тянул на цикл передач, а то и на фильм, многие студии уже зарились на него, и Бирс решил всех опередить, а потому следовало узнать обо всём самому.

Однако была и другая причина. Его вдруг остро потянуло пережить то чувство, какое изо дня в день он испытывал на войне: ощущение опасности. Так игрока, бросившего игру, вдруг потянет остро вновь пережить давний азарт. Подобное чувство испытывал весь отряд: опасность, как наркотик, вкусив её, потом неизбежно чувствуешь в ней потребность. После войны они долго не знали, куда себя деть, жизнь казалась им пресной, спокойное размеренное существование томило, риск притягивал и неодолимо манил.

…в общежитии соседом Ключникова оказался Буров, студент третьего курса. Это был щуплый хлопотун, всегда возбуждённый и непоседливый, беспокойные руки вечно что-то искали, трогали, ощупывали, он мял, гнул, теребил всякий предмет, который сподобился ухватить. Нередко он ломал ручки и карандаши, рвал носовые платки, раздёргивал на нитки вязание, знающие его люди то и дело отнимали у него попавшую под руку вещь; когда руки ничего не находили, он нервно грыз ногти и обкусывал их до мяса.

Похоже было, его постоянно гложет какая-то тревога, изводит мучительный зуд — ест и не даёт покоя. Буров не находил себе места, беспрестанно ёрзал, озабоченно озирался и, волнуясь, подозрительно поглядывал за окно. Какая-то жгучая мысль терзала его неотвязно, изнуряла и сжигала дотла.

Буров был не молод уже — за тридцать, носил бороду, на темени сквозь редкие светлые волосы просвечивала мягкая розовая плешь, он ходил в неизменной чёрной рубахе, чёрные брюки заправлял в тяжёлые кирзовые сапоги, на плече у него, как у странника, висела холщовая торба.

Он был бледен всегда, однако на бледном лице странным образом выделялись глаза: они горели постоянно, как будто какая-то неистовая догадка осенила его и распаляла изо дня в день.

В глазах полыхал огонь сокровенного знания, словно он постиг что-то, что другим не дано, один познал истину, недоступную остальным, она горела в его глазах — горела и не иссякала.

Даже ночью, похоже, он не знал угомона, ворочался беспрерывно, и Ключникову казалось, что огонь его глаз прожигает темноту.

Впрочем, так и было на самом деле, одна мысль не давала ему покоя и не отпускала ни на миг: Буров постоянно думал о евреях. Мысль о всеобщем, всемирном заговоре давно овладела им, захватила и не отпускала ни на миг. Истина заключалась в их кромешной вине: всё, что происходило в мире дурного, Буров связывал с евреями — войны, голод, катастрофы, рост цен, аварии, стихийные бедствия были делом их рук. Даже лампочки перегорали часто, потому что евреи подло меняли напряжение в сети.

Он был убеждён, что ничто в мире не происходит само по себе, случайно, без их участия: стоило только получше разобраться, найти концы, размотать, и обязательно отыщется еврейский умысел. И Буров постоянно пребывал в поиске, искал и связывал между собой множество разрозненных фактов, случаев, событий, это занятие стало смыслом его существования: сокрушительный заговор пронизал и опутал весь мир, проник во все щели, и только он, Буров, мог распутать эту дьявольскую сеть. Шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на заговор. Буров повсюду искал тайные козни, искал и находил, ни о чём другом он не мог думать и говорить.

— Ты посмотри на школьные учебники, — призывал он Ключникова. — Их составили евреи, чтобы запутать русских детей. А война в Персидском заливе?

— А что война? — удивлялся Ключников. — По-моему, Ирак начал…

— Формально. Это только кажется. На самом деле за этим стоят евреи. Уж слишком им это было выгодно. Их обстреливали, они не отвечали. Выгодно, выгодно! Ирак и Кувейт — это только видимость!

— А доказательства?

— Докажу! Не могло без них обойтись, они устроили это чужими руками. Если им надо, они что угодно устроят. Ты заметил, как у нас стали топить?