Глава восьмая
ШОПРОНКЁХИД
ИЗ ДНЕВНИКА ПАЛА АЛМАШИ: «Спустя три дня после казни Яноша Киша и его товарищей, 11 декабря, в понедельник, во второй половине дня, в тюрьме начался переполох. В это время я находился в одной камере с Реваи и Макай; приблизительно в половине третьего нас вывели в коридор. Мы догадались: нас вывозят из Будапешта, вокруг которого смыкалось кольцо блокады. Вся вторая половина дня прошла под знаком томительного ожидания. Было уже довольно поздно, когда мы сели в стоящий перед зданием тюрьмы автобус. В машине должны были везти человек 30–40, среди них я увидел знакомых, но были и «посторонние». Офицеры, солдаты, штатские. Когда автобус был заполнен, несколько солдат вывели Эндре Байчи-Жилински. Последний раз я видел его тогда, когда нас выводили из зала суда. Походка, манера держаться остались у него прежней, он грустно улыбнулся, приветствуя нас. Часов в десять вечера мы тронулись в западном направлении. Нам удалось узнать у охранников, что путь наш лежит в Шопронкёхид. Но поехали мы не по Венской автостраде, а по дороге, проложенной между горами Яноша и Харш. Шоссе на Вену обстреливала советская артиллерия. Когда мы были в окрестностях горы Харш, завыли сирены воздушной тревоги. Несколько часов наш автобус простоял на безлюдном шоссе, окаймленном с обеих сторон лесом. Охранявшие нас солдаты были настроены весьма благодушно, они позволяли нам разговаривать друг с другом и даже выходить из автобуса. Мы «подружились» с охранниками после того, как один из них сообщил «дядюшке Банди», что он из Тарпы. Байчи-Жилински дружески разговорился с юношей, который вскоре совершенно ясно дал нам понять, что, если господин депутат направится в лес, солдаты не станут в него стрелять. Мы начали уговаривать Байчи-Жилински воспользоваться этой возможностью и спасти свою жизнь для будущей Венгрии. Ведь не только он сам, но мы все были уверены: нилашисты его не пощадят, в Шопронкёхиде его ждет верная смерть. Но Байчи-Жилински был неумолим. «Своей смертью я хочу показать стране, что значит быть верным долгу, — заявил он. — Янош Киш и его соратники казнены, я не имею права остаться в живых». Напрасно мы уговаривали его. Дядюшка Банди твердо решил принести свою жизнь в жертву великому делу. Вскоре прозвучал отбой. Мы сидели понурив головы, но человек, у которого, казалось, были все основания для уныния, ведь он был таким же существом из плоти и крови, как и мы, и не хотел умирать, именно он взял бразды правления в свои руки. Эндре Байчи-Жилински затеял спор по вопросам экономики, культуры и политики Венгрии. А ведь среди нас были люди, придерживавшиеся различных взглядов на эти вопросы. Дискуссия продолжалась несколько часов, причем интеллект Байчи-Жилински позволял ему одерживать одну победу за другой. Я чувствовал себя сидящим на галерке парламента и слушающим его выступление с трибуны Национального собрания. Наконец, когда спорщики выдохлись, он своим приятным баритоном затянул песню «Я вспахал императорский луг…».
— Дядюшка Пали, ваши воспоминания об этих событиях, вышедшие в 1969 году, кажутся мне самыми человечными и живыми.
Кальман Реваи в своем дневнике об этих событиях написал следующее: «Нас провели между двух шеренг конвоиров. Автобусы набили заключенными и охранниками. Байчи-Жилински, Макай, Алмаши, братья Коцкаш, Сентмиклоши, Абафи, Д. Маркош, И. Тот и еще множество хороших людей разместились в одном автобусе. Не успев двинуться в путь, мы стали обсуждать вопрос о том, как нам организовать побег дядюшки Байчи. Он должен бежать, иначе его непременно казнят. Но сам Эндре Байчи-Жилински и слышать не хотел об этом. Он решил пожертвовать собой! Он был убежден, что эта жертва нужна родине».
А вот как описал этот эпизод Шандор Шаркёзе.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ШАНДОРА ШАРКЕЗИ: «В начале декабря на заседании Комитета освободительного восстания Дёрдь Палфи планировал, что несколько человек нашей батареи — Лайош Халаш, я и группа солдат — попытаются освободить находившихся в тюрьме на проспекте Маргит руководителей движения Сопротивления.
Был разработан план, согласно которому 9 или 10 декабря две батареи откроют огонь по площади Сены, чтобы парализовать движение транспорта, после чего группа военных должна будет напасть на охрану тюрьмы, освободить заключенных и укрыть их в надежном месте, неподалеку от нашей батареи.
Но существовал и другой вариант, do которому арестованных должны были освободить во время переезда. Мы уже тогда знали, что их должны отправить в Шопронкёхид по Венскому шоссе.
Палфи планировал (об этом пишет и Дёрдь Маркоши в своих воспоминаниях «Путешествующая тюрьма». — А. Ш.), что подкупленный нами шофер в определенном месте остановит автобус, якобы для ремонта, а в это время должно будет произойти нападение группы военных. Как будто бы автобус останавливался в пути, но не на Венском шоссе, а где-то между Будакеси и Жамбеком. К сожалению, наша «разведка» не могла предположить это, поэтому акция сорвалась…»
ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКА ПАЛА АЛМАШИ: «Когда в воротах тюрьмы мне удалось обменяться несколькими словами с женой и мамой, они намекнули мне, что готовится какой-то план нашего освобождения из тюрьмы. Помню, по дороге в Шопронкёхид было много остановок, вызванных поломками, но была ли хоть одна из них устроена специально, подстроена, этого я не знаю. Дорога заняла у нас тогда двадцать пять часов, за это время мы довольно долго стояли на месте, но возможность побега представилась Эндре Байчи-Жилински лишь тогда, когда ночью мы остановились где-то в районе горы Харш. Потом рассвело, и мы, потеряв в пути целый день, наконец прибыли во двор шопронкёхидской тюрьмы.
Само присутствие в нашем автобусе дяди Банди говорило о том, что Комитет по депутатской неприкосновенности либо лишил, либо вскоре собирается лишить Байчи-Жилински депутатской неприкосновенности и предаст его суду военного трибунала. Это означало верную смерть. Словом, Эндре Байчи-Жилински прекрасно понимал, что ждать снисхождения от нилашистских судей ему не приходится, что дни его сочтены. Однако бежать он тоже считал недостойным. Его поведение во время долгого пути свидетельствовало о том, что он сознательно идет на эшафот. Байчи-Жилински понимал, что его смерть будет вечным примером верности долгу.
Как я уже говорил, мы двинулись не по Венскому шоссе, а в объезд. Выехали мы часов в девять вечера, прождав несколько часов в коридорах тюрьмы. Наши охранники в замешательстве сновали вверх-вниз, вероятно, была получена информация о том, что Венское шоссе находится под обстрелом советской артиллерии, и никто толком не знал, что предпринять. Даже когда нас погрузили в автобус, нам пришлось еще довольно долго ждать, потому что в Буде в это время была объявлена воздушная тревога. Вот и получилось, что изменился не только маршрут, но и время отправления. Наконец около девяти вечера мы двинулись в путь. Остановились мы между горами Янош и Харш, там опять была объявлена воздушная тревога, и пришлось устроить в автобусе затемнение… Именно тогда парень из Тарпы, уроженец того самого избирательного округа, депутатом которого был Эндре Байчи-Жилински, договорившись с остальными охранниками, дал нам понять, что они не станут прицельно стрелять, если Байчи-Жилински попытается бежать в сторону гор, поросших густым лесом. Юноша сказал, что они будут палить только для отвода глаз… Однако Байчи-Жилински наотрез отказался воспользоваться этой возможностью, а ведь она существовала (тем более если, как ты говоришь, шофер автобуса тоже был подкуплен). У дяди Банди и среди охранников нашлись почитатели, они обращались к нему не иначе как «господин депутат» и были буквально околдованы его словами. Причем эти простые крестьянские парни своим трезвым мужицким умом уже прекрасно понимали, что немцами война проиграна. В этой связи стоит упомянуть, что нилашисты долго не могли найти палача, который казнил бы Эндре Байчи-Жилински, а тех нилашистов, которые согласились повесить бывшего депутата, напоили да еще наврали им, что «этот человек взорвал мост Маргит».