Рисунок изображал вытянутую металлическую коробку на четырех суставчатых ногах. На одном конце коробки размещалась небольшая головка в виде грибка на гибком пруте и пучок рук, заканчивающихся зондами, буравами, держателями.
— Для работы на Луне.
— Слишком много рук, — сказал Бэбкок. — Как ты будешь…
— Нервами лицевых мышц. Их много. Или вот это (другой рисунок.) Контейнер, подключенный к пульту управления космического корабля. Космос — идеальное место для меня. Стерильная атмосфера, малая гравитация, я могу добраться туда, куда человек не доберется, и сделать то, чего человек не сможет никогда. Там я могу быть полезен, а сидя здесь — я миллиардная дыра в бюджете.
Бэбкок потер глаза.
— Почему, ты ничего не говорил раньше?
— Да вы все помешались на протезировании. Сказали бы мне, чтобы я не вмешивался.
Бэбкок дрожащими руками скрутил рисунки.
— Честное слово, это может решить вопрос, — сказал он. — Вполне возможно.
Он встал и направился к двери.
— Держись, Джим.
Оставшись один, он вновь надел маску и постоял немного не двигаясь, вслушиваясь в легкий, ритмичный шум помп, щелчки переключателей и клапанов; он чувствовал, что там, внутри у него, холодно и чисто. Нужно признать, что это ему обеспечили: освободили от всех потрохов, заменив их механизмами, которые не кровоточат, не текут и гноятся. Он подумал о том, как обманул Бэбкока. «А почему обманывают больного раком?» Они все равно не смогут этого понять.
Он сел за чертежную доску, прикрепил чистый лист бумаги и начал рисовать карандашом машину для исследования Луны. Закончив машину, начал набрасывать кратеры и фон. Карандаш двигался все медленнее, наконец он с треском отложил его.
Нет желез, выделяющих в кровь адреналин, значит, он не испытывает ни страха, ни ярости. Его освободили от всего этого — от любви, от ненависти, — но забыли об одном чувстве, на которое он еще способен.
Синеску с черной щетиной бороды, пробивающейся сквозь толстую кожу. Созревший угорь возле носа.
Чистый и холодный лунный пейзаж… Он снова взял карандаш.
Бэбкок со своим приплюснутым, красным носом, с гноем в уголках глаз и остатками пищи между зубами.
Жена Сэма с малиновой кашицей на губах. Лицо в слезах, капелька под носом. И этот проклятый пес с блестящим носом и мокрыми глазами…
Он повернулся. Пес был здесь, сидел на ковре, с висящего розового языка капала слюна. (Снова оставили двери открытыми!) Схватив металлическую рейсшину, он взмахнул ею как топором. Пес коротко взвизгнул, — когда металл раздробил его кости. Один глаз заполнился кровью, пес дергался в конвульсиях, оставляя на ковре темные пятна, а он ударил еще и еще раз.
Маленькое тельце скорчившись лежало на ковре, окровавленное, с ощеренными зубами. Он вытер рейсшину бумажным полотенцем, вымыл ее в раковине водой с мылом, вновь вытер и положил на место. Потом взял лист ватмана, развернул на полу и подсунул под тело собаки, стараясь как можно меньше пачкать ковер. Подняв труп щенка, он вышел с ним на террасу, открыв дверь плечом. Выглянул через перила. Двумя этажами ниже бетонная крыша с трубами. Никто не смотрит. Он сбросил собаку с бумаги, и та полетела вниз ударилась о трубу, оставив на ней красную полосу. Вернувшись в комнату, он выбросил бумагу в мусоропровод.
Пятна крови были на ковре, на ножках столика и на его брюках. Он вытер их водой и бумажными полотенцами, потом снял одежду, внимательно осмотрел и бросил в прачечную. Вымыл раковину, вымылся сам дезинфицирующим средством и надел чистую одежду. Войдя в пустую квартиру Сэма, оставил дверь на террасу открытой и вернулся к себе.
Чистый и холодный, снова сел за чертежную доску. Ему вдруг вспомнился сон, который он видел сегодня утром: скользкие почки лопаются серые легкие кровь и волосы шнуры кишок покрытые желтым жиром и этот смрад как из уборной а он переправляется через какой-то вонючий желтый поток и…
Он начал рисовать тушью, сначала тонким стальным пером, потом нейлоновой кисточкой.
…поскользнулся и падал не в силах остановиться погружался в вязкое месиво все глубже не в силах шевельнуть ни рукой ни ногой как парализованный и напрасно хотел закричать хотел закричать хотел закричать…
Машина карабкалась по склону кратера, руки ее были вытянуты, голова откинута назад. Вдали виднелась скальная стена, горизонт, черное небо и звезды, как булавочные головки. Это был он там, на Луне, но еще слишком близко, ведь над головой, как гнилой плод, нависала Земля — голубая от плесени, сморщенная, струящаяся, кишащая жизнью.
![Фата-Моргана 3 (фантастические рассказы и повести) i_054.png](https://litlife.club/books/101545/read/images/i_054.png)
Р.Лафферти. Медленная ночь со
вторника на среду
(Перевод с англ. И.Невструева)
![Фата-Моргана 3 (фантастические рассказы и повести) i_055.png](https://litlife.club/books/101545/read/images/i_055.png)
Нищий преградил путь молодой паре, медленно идущей вниз по ночной улице.
— Сохрани нас этой ночью, — оказал он, взмахнув перед ними шляпой. — Добрые люди, не могли бы вы дать мне в долг тысячу долларов? Я хочу восполнить потерю своих капиталов.
— Я давал тебе тысячу в прошлую пятницу, — напомнил молодой человек.
— Действительно, давал, — согласился нищий. — А я около полуночи вернул тебе через посланца в десять раз больше.
— Правда, Джордж, так оно и было, — сказала молодая женщина. — Дай ему их, дорогой. По-моему, это порядочный человек.
Вот так молодой человек дал нищему тысячу долларов, а тот махнул перед ними шляпой и отправился дальше, чтобы восполнить потерю своих капиталов.
Входя на биржу, он миновал Ильдефонсу Импала, прекраснейшую женщину мира.
— Выйдешь за меня сегодня ночью, Илдо? — радостно спросил он.
— Не думаю, Бэзил, — ответила она. — Я столько раз выходила за тебя, но на эту ночь у меня нет никаких планов. Впрочем, ты можешь сделать мне подарок в случае своего первого или второго состояния, мне это всегда нравится.
Однако едва они расстались, она задала себе вопрос: а за кого я выйду этой ночью?
Нищим был Бэзил Бегельбекер, который через полтора часа станет богатейшим человеком мира. В течение восьми часов он сколотит и потеряет четыре состояния: то будут действительно огромные деньги, а не мизерные капиталы, которые добывают середнячки.
Когда из мозгов убрали блокаду Абебаоса, люди стали принимать решения быстрее и более удачные. Блокада заставляла мозг заикаться. Когда поняли, в чем она заключается и то, что не выполняет никаких положительных функций, ее стали убирать в детстве с помощью простой нейрохирургической операции.
С того времени продукция и перевозка стали практически вопросом времени. Дела, которые отнимали до этого месяцы и годы, решались теперь в течение минут и часов. В течение восьми часов можно было сделать одну или несколько изрядно закрученных карьер.
Фредди Фиксико как раз изобрел ручной модуль. Фредди был никталопом, и любовь к модулям характеризовала ему подобных. Вообще в зависимости от своей природы и увлечений люди разделились на аврориков, хемеробиков и никталопов, или, другими словами, на зорян, которые жили в полную силу от четырех утра до полудня, дневных мух, время которых приходилось на часы с полудня до восьми вечера, и цивилизацию ночников, которая цвела между восемью вечера и четырьмя утра. Культура, изобретательность, торговля и деятельность трех этих племен несколько отличались друг от друга. Как никталоп Фредди начал свой рабочий день в восемь вечера медленной ночью со вторника на среду.
Фредди снял контору и поручил ее обставить. Это заняло одну минуту: переговоры, выбор и оборудование прошли почти одновременно. Потом он изобрел ручной модуль, что заняло следующую минуту, и начал, его производство и продажу. В течение трех минут модуль оказался у ведущих потребителей.
Понравилось — это был весьма привлекательный модуль. Через тридцать секунд начал поступать поток заказов. В 8.10 все известные личности получили один из новых экземпляров, и спрос стабилизировался. Продажа модулей составила миллионы штук, это был один из самых интересных шлягеров той ночи, по крайней мере ее ранних часов.