Таким образом, "наши поступки совершенно неизбежно вытекают из сопоставления характера с мотивами. Во всех случаях внешние причины с необходимостью вызывают то, что скрывается в данном существе: ибо последнее не может реагировать иначе, чем в согласии со своей природой... Закон этот, которому подчинены все вещи на свете, был выражен схоластиками в формуле operari sequitur esse, т.е. действия, или активные проявления любой возможной вещи не могут быть ни чем иным, кроме как следствием ее природы, которая и сама-то даже познается лишь в них". Отсюда несомненно, что
Hab'ich des Menschen Kern erst untersucht,
So weiss ich auch sein Wollen und sein Handeln.
Итак, "с известной точки зрения, которую устанавливают объективно и a priori обязательные мировые законы, мир со всем, что в нем находится, представляет собою бесцельную и оттого непонятную игру какой-то вечной необходимости, непостижимой и неумолимой Ананке".36>>
Но Шопенгауэр вовсе не намерен успокоиться на этом "неизбежном и неопровержимом", но "отталкивающем и даже возмущающем" мировоззрении. "Если теперь, - пишет он, - в результате нашего предыдущего изложения, мы признали, что человеческое поведение совершенно лишено всякой свободы, и что оно сплошь подчинено строжайшей необходимости, то этим самым мы приведены к точке зрения, с которой получим возможность постичь истинную моральную свободу, свободу высшего порядка". Ключ к этой свободе, согласно нашему автору, "заключается в совершенно ясном и твердом чувстве ответственности за то, что мы делаем, вменяемости наших поступков, основанной на непоколебимой уверенности в том, что мы сами являемся деятелями наших деяний... А так как ответственность так или иначе предполагает возможность в прошлом иного поведения, т.е. свободы, то в сознании ответственности непосредственно содержится также сознание свободы. Из ответственности и вменяемости, о которых свидетельствует наша совесть, вполне несомненно следует, что воля свободна, а отсюда в свою очередь - что она есть само изначальное, т.е. что не только поведение, но уже бытие и сущность человека есть его собственное дело. Человек отлично понимает, что необходимость его поступков имеет субъективное условие и что objective, т.е. при данных обстоятельствах, при воздействии определивших его мотивов, все-таки вполне возможно было совершенно иное поведение, даже прямо противоположное его собственному - и оно осуществилось бы, если бы только он был другим... Таким образом, ответственность, которую он сознает за собою, только на поверхности и с виду касается его поступка, в сущности же она касается его характера: он чувствует себя ответственным за этот последний... А так как ответственность является единственным данным, позволяющим заключить о моральной свободе, то и свобода должна содержаться там же, именно, в характере человека, - тем более, что ее нельзя непосредственно найти в отдельных поступках, которые наступают со строгой необходимостью, раз предположен характер". Другими словами: "свобода не может заключаться в operari, а потому должна быть в esse; а что она вообще имеется - в этом нет сомнения". Таков постулат, естественно вытекающий из анализа данных нравственного сознания. Дальше этого постулата эмпирическое исследование идти не может. Для него всегда непререкаемой истиной будут звучать слова Мальбранша: la liberte est un mistere... Здесь пути моральной философии непосредственно приводят к метафизике, которая утверждает как истину, что там выдвигалось как постулат: "Всякое существо в мире, будучи с одной стороны явлением и в качестве такого необходимо определяясь законами явлений, с другой стороны представляет, само по себе, волю, и к тому же - волю свободную; а подобной воле непременно должна быть присуща и aseitas (самодовление), потому что она, воля, как свободная, т.е. как вещь в себе, и потому неподчиненная закону основания, не может зависеть ни от чего другого не только в своей деятельности, но и в своем бытии и сущности... Принципы строжайшей, добросовестно и неумолимо проведенной необходимости и совершеннейшей, до всемогущества доходящей свободы надо ввести в философию вместе и одновременно, но без ущерба для истины это можно сделать лишь так, чтобы всю необходимость отнести к действованию и деятельности (operari), а всю свободу - к бытию и сущности (esse). Всякое существо без исключения действует со строгой необходимостью, но существует оно и есть то, что оно есть, - в силу своей свободы... для того, чтобы уберечь свободу от судьбы или случая, необходимо перенести ее из деятельности в сущность". Излагаемая связь мыслей заставляет Шопенгауэра вспомнить кантовское учение об отношении между эмпирическим и умопостигаемым характером и вытекающей из него совместимости свободы с необходимостью. Учение это, по мнению нашего автора, "принадлежит к самому прекрасному и глубокомысленному, что когда-либо дал этот великий ум, да и вообще человеческий интеллект... Вместе с трансцендентальной эстетикой, это - два большие бриллианта в короне кантовской славы, которая никогда не заглохнет". Всецело присоединяясь к означенному учению Канта и непосредственно на него опираясь, Шопенгауэр приходит к заключению, что "дело нашей свободы следует искать уже не в наших отдельных поступках, как обычно полагают, а во всем бытии и существе (existentia et essentia) самого человека, которое должно считать его свободным деянием и которое только для познавательной способности, связанной временем, пространством и причинностью, представляется во множественности и разнообразии поступков; на деле же, именно благодаря исконному единству того, что в них представляется, все эти поступки должны носить совершенно одинаковый характер и потому в каждом случае со строгой необходимостью обусловлены наличными мотивами, которыми они вызываются и ближайшим образом определяются... По тому, что мы сделаем, мы познаем, что мы такое... Все сводится к тому, каков кто есть: отсюда, как необходимый корроларий, само собою получится то, что он делает... Свобода относится не к эмпирическому, а единственно к умопостигаемому характеру. Operari данного человека с необходимостью определяется извне мотивами, изнутри же - его характером: поэтому все, что он делает, совершается необходимо. Но в его esse - вот где лежит свобода. Он мог бы быть иным, и в том, что он есть, содержится вина и заслуга... Его образ действий есть просто обнаружение его подлинной сущности... Каждое существо представляет собою дело своих собственных рук... Сам человек таков, потому что раз навсегда он хочет быть таковым... Индивидуальность основывается исключительно на principium individuаtionis и не есть совсем чистое явление, а коренится в вещи в себе, в воле каждого отдельного человека; ... подобно въедающемуся веществу краски, она точно определяет все действия и мысли человека вплоть до самых незначительных, вследствие чего все жизненное поприще, т.е. внешняя и внутренняя история, одного коренным образом отлична от поприща другого". Но насколько глубоко уходят корни индивидуальности в истинную сущность вещей - это принадлежит к такого вида вопросам, на которые нам автор "отвечать не берется".
Так разрешается у Шопенгауэра первая основная проблема этики - вопрос о свободе человеческой воли. Как мы видели, в изложенном разрешении - свобода не изгоняется, а только перемещается, именно, из области отдельных поступков, где можно доказать ее отсутствие, - в сферу высшую, но не так ясно доступною нашему познанию: т.е. она трансцендентальна.37>>
Всецело одобряя учение Канта о свободе, Шопенгауэр в то же время принципиально расходится с кантовской конструкцией этики. Именно, он категорически протестует против той императивной формы, в которую, как известно, заключил свою моральную философию кенигсбергский мыслитель. Ибо, "настолько бесспорна и всеми народами, временами и религиями, а также всеми философами (за исключением чистых материалистов) признана метафизическая, т.е. за пределы этого феноменального бытия простирающаяся и вечности причастная этическая важность человеческого поведения, настолько же для нее несущественно, чтобы ее понимали в форме повеления и повиновения, закона и обязанности... Этик, как и вообще философ, должен довольствоваться объяснением и толкованием данного, т.е. действительно существующего или совершающегося, чтобы прийти к его уразумению". Утверждая, что существуют моральные законы, независимые от человеческого установления, государственного устройства и религиозного учения, Кант повинен в petitio principii: чтобы принимать в научной этике, помимо закона мотивации, еще другие, исконные и от всякого человеческого установления независимые законы для воли, их нужно доказать и вывести во всем объеме их существования. Никакими повелениями и заповедями характера не исправишь: "то, чего человек поистине и вообще хочет, затаенное стремление его существа и соответственная цель, которую он преследует, - это никогда не поддается изменению путем внешнего воздействия на него, поучения; иначе мы были бы в состоянии его пересоздать". С большим сочувствием и беспрестанно повторяет наш автор слова Сенеки: velle non discitur. "Этическими лекциями или проповедями так же нельзя создать добродетельного человека, как все поэтики, начиная с аристотелевcкой, никогда не могли породить поэта... Понять правило - одно, научиться применять его - другое... Невозможна такая этика, которая формировала бы и улучшала самою волю". Ясно, что с этой точки зрения повелительное наклонение в морали должно показаться совершенно бесполезным, а потому и бессмысленным. "Практический разум и категорический императив Канта - совершенно произвольные, неосновательные и выдуманные предположения... Безусловное долженствование - contradictio in adjecto. Это - скипетр из деревянного железа: всякий долг имеет смысл и значение непременно только по отношению к угрозам наказанием или к обещаниям награды... Повелительный голос, исходит ли он изнутри или извне, совершенно невозможно представить себе иначе как угрожающим или обещающим: но тогда повиновение ему может быть, правда, смотря по обстоятельствам, умно или глупо, однако всегда будет носить своекорыстный характер, следовательно лишено моральной ценности".