Чудак
Аврааму Коэну
Осенью 1946 года Стефан Вигодський очутился в Германии в лагере для перемещённых лиц. Вместе со своими товарищами, такими же инвалидами Отечественной войны, воевавшими в Красной, а затем в Советской армии, он впервые в жизни отпраздновал еврейский Новый год. Впервые почти в тридцатилетней жизни. В доме отца, Соломона Вигодського, видного варшавского врача, не обнаруживались признаки того, что этот дом принадлежит еврею. Даже мама, София Вигодська, в девичестве Сара Коэн, внучка знаменитого раввина из Кобленца, не причисляла себя к евреям. Естественно, имена своим детям они дали польские – Стефан и его младшая сестричка – Ванда.
Соломон Вигодський, сын состоятельного купца из Лодзи, блестяще окончил медицинский факультет Берлинского университета. В Берлине он познакомился с замечательной девушкой из немецко-еврейского Кобленца, студенткой консерватории по классу фортепиано. Вероятно, Соломон унаследовал предприимчивость и упорство своего отца, если сумел довести скромную девушку из религиозной семьи до свойственного ему неприятия всего еврейского, завершающего этапа так называемого Просвещения немецких евреев. Она и замуж вышла за Соломона вопреки воле родителей.
В принадлежавшую России Варшаву молодожёны приехали незадолго до начала Первой мировой войны. Доктор Соломон Вигодський в короткий срок стал врачом, популярным среди не очень состоятельных поляков и евреев. Увеличивалось количество пациентов. Росло благосостояние молодого врача. Квартира с кабинетом для приёма больных постепенно, в три этапа переместилась в аристократический центр Варшавы. Изменился состав пациентов. Некоторые из них, принадлежавшие к высшему обществу, стали приятелями и даже друзьями Вигодських. Слух о салоне, в котором музицировала пани София, растекался по Варшаве. Даже очень высокопоставленные поляки прилагали усилия быть представленными доктору, разумеется, не в качестве пациентов, и его обольстительной супруге.
В таком доме рос Стефан и родившаяся уже в самостоятельной Польше Ванда, на пять с половиной лет моложе брата. Между собой родители общались по-немецки. В детские годы, ещё до поступления в гимназию Стефан нередко слышал русскую речь. Это отец разговаривал с некоторыми весьма состоятельными русскими варшавянами и появившимися после войны эмигрантами. Немецкий Стефан знал в совершенстве. Русский понимал. Но его родным языком был польский. О еврейском и вообще о евреях у него не было представления. Ни в гимназии, ни в университете ему повезло не столкнуться с антисемитизмом. Стефан помнил, что еще до того как он пошёл в гимназию, отец дважды уезжал в Лодзь на похороны своего отца и матери. Ни дядей, ни тётей он никогда не видел и ничего не знал о них. В университете он был очень далёк от студентов-евреев тем более, что их было немного. От своих однокурсников поляков он изредка слышал о сионистах, которые воевали между собой, о левых социалистах и правых ревизионистах. Но и те, и другие были от него ещё дальше, чем аборигены Полинезии.
Отец мечтал о том, что Стефан пойдёт по его стопам. Но сын мечтал о поприще, не имевшем ничего общего с медициной. В июле 1939 года Стефан получил желанный диплом радиоинженера. Через два месяца в Варшаву вошли немцы.
Возможно, его жизнь не совершила бы такой крутой вираж и он остался бы с в родном доме с родителями, верившими в добропорядочность немцев, – ведь пани София по существу была не еврейкой, не полькой, а немкой, да и доктор приобщился к немецкой культуре, – не случись в тот день непоправимое. Именно в день. Ещё засветло. Это произошло даже до наступления комендантского часа.
Ванда, три месяца назад окончившая гимназию, возвращалась домой от подруги, жившей в особняке наискосок от их дома. Она была необычайно хороша. Блондинка, унаследовавшая красоту мамы и большие чёрные глаза отца. Из окна своей комнаты на бельэтаже Стефан увидел, как Ванда подошла к дому. Он увидел, как, ускорив шаг, за ней поспешил немецкий оберлейтенант. Дикий крик Ванды током хлестнул Стефана. Он догадался, что Ванда не успела закрыть за собой парадную дверь, и офицер ворвался за ней. В мгновенье ока Стефан очутился в подъезде, чтобы оттащить оберлейтенанта от обезумевшей Ванды. Оберлейтенант вытащил из кобуры «парабеллум», но не успел поднять руку. Краем правой ладони Стефан ударил его по предплечью. Пистолет отлетел к ступенькам. Тут же всего себя Стефан вложил в удар снизу под подбородок. Всё это он совершил в состоянии аффекта. Стефан не осознал, что точно следует приёмам, которым выучил его тренер в их спортивном клубе. А удар у этого высокого атлетически сложённого молодого человека, с детства занимавшегося боксом, был мощным и точным. Оберлейтенант упал, ударившись головой о мрамор балюстрады. Стефан ещё не знал, что оберлейтенант мёртв, когда подобрал «парабеллум» и с помощью Ванды втащил тело в квартиру. Тут же из своего кабинета появился отец. Он тщательно осмотрел труп. Оказалось, что удар Стефана снизу под челюсть угодил и в кадык и, по-видимому, сломал его. Сломанной была височная и затылочная кость.
У пани Софии началась истерика. Доктору пришлось заняться супругой. Решения принимал Стефан. Как только стемнело, он вышел в сад через чёрный ход, выкопал не очень глубокую яму и закопал в неё труп офицера. Заранее снятым дерном он замаскировал могилу. Остатки земли разбросал по саду.
Спать не ложились. Семья обсуждала, что возможно и что следует предпринять. Стефан решил пробираться на восток, туда, где советы оккупировали восточную часть Польши. Он ушёл ещё до рассвета.
Страшных три недели, пока он оказался на советском берегу Буга и пограничники в зелёных фуражках доставили его в Высокое, где в холодном подвале, голодный, допрашиваемый каждую ночь, он провёл ещё одну неделю. Он старался не вспоминать об этих четырёх самых страшных неделях его жизни. А ведь случались потом моменты ещё более страшные. Но он уже был другим, не тем изнеженным сынком из докторского дома.
Всё обошлось. Ему поверили. Не арестовали. Не выслали. Он стал работать инженером на производстве в Минске. Производство почему-то называли радиозаводом, хотя по оборудованию и по технологии оно даже не приближалось к радиозаводу в Голландии, на котором он проходил практику.