Бернард Корнвелл
Выкуп Шарпа
(из серии "Рождество Шарпа")
Ричард Шарп стянул башмаки, положил руки на пояс, потянулся и замычал от боли.
— Долбаные цевки! — сказал он.
— Что не так с долбаными цевками? — спросила Люсиль.
— Насквозь ржавые, — ответил Шарп, сгоняя кота с кухонного стула. — Чтобы заработал мельничный затвор, надо счистить ржавчину, а эти колеса никто не смазывал годами.
Застонав, он сел.
— Приходится сбивать ржавчину, пока не появится железо, а потом еще надо будет чистить сток.
— Сток? — уточнила Люсиль. Она все еще не до конца выучила английский.
— Канаву, по которой вода попадает на мельницу, детка. Она забита всяким мусором.
Шарп налил себе немного красного вина.
— Чтобы его разгрести, понадобится не меньше недели.
— Через два дня — Рождество, — сказала Люсиль.
— Ну и что?
— На Рождество ты работать не будешь, — заявила Люсиль. — Сток, затвор и долбаные цевки подождут. Это — праздник, и я собираюсь приготовить тебе гуся.
— Моего гуся ты давно сготовила, девочка, — ответил Шарп.
Люсиль фыркнула, собрала груду тарелок со стола и направилась к буфетную. Шарп откинулся на спинку стулу, чтобы лучше ее видеть, и Люсиль, зная, что на нее смотрят, вызывающе покачивала бедрами.
— И сготовила по всем правилам, — крикнул Шарп ей вслед.
— Если хочешь получить ужин, — ответила Люсиль из буфетной в дальнем конце коридора, — принеси дров для плиты.
Высокая крыша забренчала от порыва ветра, и Шарп поднял голову. Год назад, когда он вернулся в Нормандию после Ватерлоо, большая, утыканная шпилями крыша текла, а по всему дому ходили пронизывающие сквозняки, но он перекрыл черепицу, замазал щели в оконных рамах и перевесил двери. Это обошлось в копеечку, и платить за все пришлось из половинного жалованья, которое Шарп получал как отставной английский офицер. Ферма не приносила никакого дохода. Во всяком случае, пока, и станет ли она когда-либо его приносить, было сомнительно.
— А все долбаные лягушатники с их налогами! — пробурчал Шарп, заталкивая дрова в печь. Он прикрыл дверцу топки, потом устроил свои башмаки над очагом, чтобы просушить. Их нельзя было придвигать слишком близко к огню, чтобы кожа не потрескалась, поэтому он повесил над плитой свою старую винтовку, и теперь, надевая один башмак на дуло, а другой на приклад, знал, что к утру они высохнут. На мгновение он притронулся к ружейному стволу, вспоминая…
— Скучаешь? — спросила вернувшаяся на кухню Люсиль.
— Я не про армию думал, — ответил Шарп, — а о том, что завтра надо бы подстрелить парочку лисиц. Овцы скоро начнут ягниться. А потом снова займусь этой долбаной мельницей. Рождество Рождеством, но я собираюсь сбить ржавчину, очистить сток и отремонтировать колесные лопасти. Бог знает, сколько это займет времени…
— В прежние времена, — вздохнула Люсиль, — нам пришла бы на помощь вся деревня, а потом, когда все было бы сделано, мы бы устроили праздник.
— Чертовски славные были времена, — согласился Шарп. — Слишком славные, чтобы длиться вечно. И будет совсем уж чертовски славно, если я попрошу деревенских помочь. Да они скорее пристрелят меня, чем помогут!
— Просто дай им время, — попросила Люсиль. — Это же крестьяне. Вот проживешь здесь лет двадцать, они начнут тебя признавать.
— Что до этого, так они и сейчас меня признают. Даже переходят улицу, лишь бы не дышать со мной одним воздухом. Всё этот ублюдок Малэн. Терпеть меня не может.
Люсиль пожала плечами:
— Бедняга Жак! Он до сих пор хранит верность Бонапарту. Ему в армии нравилось. И, кроме того… — она заколебалась.
— Кроме того? — переспросил Шарп.
— Когда-то, очень давно, когда я еще в невестах ходила, Жак Малэн решил, что он в меня влюблен. Повсюду таскался за мной. Однажды ночью даже оказался на крыше! — в ее голосе до сих пор звучало негодование. — Подглядывал в окно моей спальни!
— И было на что поглядеть, а?
— Ему вообще ничего видеть не полагалось! — отрезала Люсиль. — Отец впал в ярость от одной мысли, что Жак позволил себе на меня заглядываться. Жак Малэн был из крестьян, а мой отец — виконт де Селеглиз.
Она рассмеялась:
— Но Жак в сущности человек не плохой. Просто он во всем разуверился.
— Ублюдок он ленивый, и больше ничего, — ответил Шарп. — Помнишь, я нарубил дров для священника? Жак должен был уложить поленницу, но он и пальцем не пошевелил. Черт, только и знает, что пропивать деньги своей мамаши.
При одной мысли о Жаке Малэне у Шарпа всегда портилось настроение. Жак был был твердо намерен выжить Шарпа, всячески демонстрируя ему недружелюбие. Силач и здоровяк, вернувшийся в деревню после поражения при Ватерлоо, он с тех пор постоянно пребывал в мрачном раздражении. Он ничем не занимался, не искал заработка, он просто сидел, злился на весь мир и грезил о тех днях, когда императорские солдаты гордо разгуливали по всей Европе. Все в деревне боялись ему перечить, потому что хотя у Жака Малэна не было ни земли, ни денег, он обладал решительным нравом и недюжинной силой.
— Он вроде до сержанта дослужился? — спросил Шарп.
— Да, до сержанта императорской гвардии. Старой гвардии, ни больше, ни меньше — подтвердила Люсиль.
— И теперь у него остался только один враг — я, так что мало надежды, что он поможет вычистить сток. Да пошел он! — сказал Шарп. — Патрик спит?
— Без задних ног, — ответила Люсиль и нахмурилась. — Почему по-английски говорят «задние ноги»? Разве бывают передние? Нет, английский — просто сумасшедший язык.
— Задние или передние, какая разница? Главное, что ребенок спит, так? А мы чем займемся на ночь глядя?
— Сначала поужинаем, — сказала Люсиль, увертываясь от его рук.
— А потом?
Люсиль позволила себя поймать.
— Откуда мне знать? — сказала она, хотя и знала. Она закрыла глаза и помолилась, чтобы Шарп остался в Нормандии, потому что боялась, что деревенские все-таки могут его выжить. Мужчина не может обойтись без друзей, а друзья Шарпа были далеко, слишком далеко, и она тревожилась за его благополучие.
Но здесь была ее ферма, ее родовое гнездо, и она не могла вынести даже мысли о том, чтобы покинуть Селеглиз. Пусть он останется, молилась она, пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы Ричард был счастлив и остался со мной.
В Сочельник Шарп проснулся рано. Он выскользнул из-под одеяла, прихватил свою одежду со стула рядом с дверью, остановился глянуть на сына, который спал в колыбели в ногах кровати, и на цыпочках вышел из комнаты, чтобы не разбудить Люсиль. Поспешив на кухню, он, как был, нагишом, нагнулся, чтобы прочистить топку и добавить в нее дров.
— Бонжур, месье!
Из кладовой выглянула старая Мари, единственная оставшаяся на ферме служанка.
— Ты сегодня рано, — сказал Шарп, хватая рубашку, чтобы прикрыть наготу.
— Кто рано встает, тому Бог подает, — ответила старая женщина, — и оденьтесь потеплее, месье, собирается снег.
— Никакого снега пока нет, — сказал Шарп.
— Столько снега, что заглушит шаги дьявола, — загадочно ответила Мари, и закрыла дверь кладовки, чтобы дать ему возможность одеться.
Он как следует закутался, зная, что снаружи стоит мороз, взял обрез и полный рог пороха с буфета, опустил в карман горсть пуль, и добавил винтовочные патроны. Он не думал, что винтовка ему пригодится, но все-таки прихватил на тот случай, если встретится косуля.
Он нахлобучил шерстяную шапку, поднял засов и черным ходом вышел на двор, где мороз ударил ему в лицо как пушечный залп. Он распахнул дверь конюшни, чтобы выпустить Носача. Пес радостно прыгал вокруг, пока Шарп не буркнул «рядом!», и они вместе пересекли затянувшийся льдом замковый ров. Водоросли на краю рва стали ломкими и покрылись инеем, а над голыми ветвями деревьев на склоне холма висел перламутровый туман. Солнце еще не взошло, и мир тонул в сером полумраке, отделяющем ночь от дня, полумраке, в котором патрулям начинают мерещиться движущиеся тени, а от походных огней поднимаются клубы дыма. Было, подумал Шарп, было и прошло. Наступил мир, а он стал фермером.