– Подожди-ка минутку. Ты говоришь, что твоя машина была покрыта в буквальном смысле?..
– Испражнениями, вероятно, людскими. Во всяком случае так считают в полиции. Они взяли образцы для анализов и пытаются снять на машине отпечатки пальцев. И дело не в том, что это даст важные результаты. Уверена, что негодяй умеет пользоваться резиновыми перчатками.
– Господи Иисусе, – пробормотал Дон.
– Просто предупреди своего клиента: если он еще хоть раз сунется в зал суда, когда в процессе участвую и я, то я прикажу арестовать его. По любому поводу.
– Я уже предупредил его, чтобы он держался подальше от тебя.
– Просто не подпускай его к моему залу суда.
– Ты его там больше не увидишь.
По тону голоса бывшего мужа, хотя он говорил спокойно, Джесс чувствовала его смущение. Она знала, что он старается сохранять дистанцию между профессиональными обязанностями и личной жизнью, и что она делала выполнение такой задачи почти невозможным.
– Послушай, – сказал он после длиной паузы, – уже почти девять вечера. Зная тебя, уверен, что ты еще не ела.
– Я не голодна.
– Тебе надо покушать. Могу добраться до тебя за двадцать минут. Пойдем куда-нибудь, съедим по куску жареного мяса...
– Дон, я только что два часа провозилась с машиной, которая похожа на бутерброд с дерьмом. Это мне отбило всякий аппетит. – Она поняла, что он улыбнулся. – Прости, в другой раз.
– Когда захочешь. Постарайся выспаться.
– Спасибо. Постараюсь.
– Да, Джесс...
– Слушаю.
– В штате Иллинойс больше не казнят преступников на электрическом стуле. Кажется, делают смертельный укол.
Она рассмеялась.
– Спасибо, что напомнил.
Оба положили трубки, не попрощавшись.
Почти тут же Джесс почувствовала урчание в желудке.
– Великолепное, великолепное совпадение. – Джесс посмотрела на телефонный аппарат, но решила не перезванивать Дону. Она слишком устала, слишком огорчилась, слишком ей все надоело, чтобы куда-то идти. Она только испортит настроение Дону. Кроме того, зачем ей жареное мясо, если в холодильнике лежат прекрасные куски пиццы.
Она взяла аккуратно завернутые в целлофановую бумагу куски и сунула их в микроволновую духовку, потом вынула банку коки из холодильника, оторвала металлический язычок и сделал большой глоток прямо из банки. Так лучше сохраняется газирование, подумала она, отпивая еще один глоток, думая о свояке и его новом правиле не покупать прохладительных напитков. «Думаю, что ты завидуешь – заявил Барри. – Потому что у твоей сестры есть и муж, и семья, и она счастлива. А что имеется у тебя? Холодильник, набитый замороженной пиццей и этот проклятый кенар».
Был ли он прав? Действительно ли она завидовала счастью сестры? Неужели она может быть мелкотравчатой?
Впервые за многие годы Морин не пригласила ее на обед по случаю Дня Благодарения. Она сказала что-то о том, что для разнообразия они устраивают обед вместе с родителями Барри, но, возможно, она была сыта по горло поведением Джесс. Они все были сыты по горло ее поведением. Даже отец перестал предлагать подходящее время для встречи со своей возлюбленной. Он понимал, насколько занята была она в эти дни, говорил он ей, ссылаясь на огласку, которую получило ее последнее дело. Он-де подождет, пока закончится этот ее судебный процесс.
Как она поступала со своим отцом? Неужели она ревниво относилась и к его счастью? Неужели ей хочется, чтобы все, кто ей дорог, жили бы так же изолировано и одиноко, как она? Неужели она может считать, что увлечение отца другой женщиной является предательством по отношению к матери даже теперь, после стольких лет?
Джесс закрыла лицо руками. Нет, это не так, наконец решила она. Скорее дело было в том, что, позволив себе полюбить другую женщину, отец, возможно, и символически, но вместе с тем вполне реально подписал акт о смерти ее матери.
Джесс подняла голову, посмотрела на потолок, по ее щекам текли слезы. Неужели она все еще ждала, что мать вернется и опять займет свое место в их жизни? Неужели она ждала этого, надеялась на это, страстно этого желала? Даже теперь, по прошествии восьми лет? Неужели она думала, что мать появится на пороге, заключит любимую дочку в объятия, покроет ее лицо поцелуями, скажет ей, что она все прощает, что дочь не несет ответственности за ее исчезновение, что ее признали невиновной?
Неужели она все еще ждала прощения? Разве она не могла в своей жизни обойтись без этого?
Микроволновая духовка задзинькала, сообщая о том, что обед готов. Джесс тут же возвратилась к действительности, вынула из духовки два пышущих жаром куска пиццы и положила их на тарелку с голубыми цветочками. Тарелку с пиццей и банку с кокой она отнесла в гостиную, села на тахту и тут заметила, что из радиоприемника льется музыка шестидесятых годов. «Понедельник, понедельник», – в унисон пели мамы и папы, а Джесс пожимала плечами. Понедельник, понедельник, вполне нормальный день! А каким оказался он у нее?
– А как этот день прошел для тебя, Фредди? – спросила она своего кенара, дуя на кусок пиццы, чтобы остудить его. – Надеюсь, лучше, чем у меня. – Она откусила большой кусок, сняв почти целиком верхнюю начинку из сыра.
Зазвонил телефон.
Джесс языком отодвинула непрожеванный кусок в левую сторону рта.
– Алло.
– Это – Джесс Костэр?
Мужской голос показался отдаленно знакомым.
– Кто говорит? – спросила Джесс, вся насторожившись.
– Адам Стон.
– Адам Стон?
– Из магазина «Шу-Инн». Вы заказывали сапожки – их доставили сегодня к вечеру. Я звонил к вам на работу, но мне сказали, что вы находитесь в суде. Вы не сказали мне, что вы адвокат.
Джесс почувствовала, как забилось ее сердце, пицца приклеилась к одной стороне рта.
– Мне ничего не передавали.
– Я и не просил передать что-либо.
Молчание.
– Итак, мои сапожки прибыли, – выговорила Джесс после паузы, показавшейся ей вечностью.
– Вы можете забрать их в любое время.
– Замечательно. Спасибо, что вы мне сообщили об этом.
– О, я мог бы их завезти.
– Что?
– Вам не надо будет лишний раз ездить в центр города. Вы можете выписать чек, конечно, на наш магазин «Шу-Инн».
– А когда?
– Я мог бы заехать прямо сейчас, если это вам удобно.
– Сейчас? Что? Когда? Сейчас? – Джесс услышала свой голос, повторивший эти вопросы. С каких это пор она стала такой увлекательной собеседницей?
– На завтра предсказывают снег.
– Правда?
– Знаете, я еще не обедал. А вы? Я бы не прочь поделить с вами одну пиццу.
Джесс тут же выплюнула на тарелку непрожеванный кусок.
– Звучит заманчиво.
– Очень хорошо. Может быть, вы мне скажите, где живете?
– Может быть, нам встретиться где-нибудь? – предложила, со своей стороны, Джесс.
– Называйте место.
Джесс назвала небольшой итальянский ресторан на проспекте Эрмитаж в нескольких шагах от своего дома.
– Через пятнадцать минут?
– Буду вас там ждать.
– Вы пришли раньше, – сказал он, усаживаясь в красное виниловое кресло кабинки в глубине небольшого семейного ресторанчика. На нем были синие джинсы, серая водолазка и черная летная куртка.
– Я всегда прихожу раньше других. Дурная привычка, – отозвалась она, изучающе глядя на него и думая, что он выглядит даже приятнее, чем в первый раз. Думал ли он то же самое и о ней? Теперь ей хотелось, чтобы она переоделась во что-нибудь попривлекательнее, чем простые черные брюки и свитер. Все, что она сделала, это сполоснула лицо холодной водой, почистила зубы, немножко подкрасила губы помадой и помчалась на встречу.
– Здравствуйте, синьорина, – приветствовала Джесс хозяйка ресторана, черноволосая женщина среднего возраста, и положила перед ними два запятнанных бумажных меню. – Приятно вас вновь увидеть.
– Взаимно, – ответила Джесс, улыбаясь. – Карла готовит самые лучшие пиццы в мире.
– Во всяком случае в районе Де Пол, – уточнила Карла. – Хотите по стаканчику кьянти, пока вы знакомитесь с меню?