– Как вы здесь очутились? – проговорила она наконец.
– Я… зашел…
– Maman не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится спать, я тоже иду. Мы сегодня весь вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.
– Я пришел… я пришел к вам… теперь…
– Вы знаете, который час?
– Н-нет…
– Половина первого. Мы всегда в час ложимся.
– Ах, я думал, что… половина десятого.
– Ничего! – засмеялась она. – А зачем вы давеча не пришли? Вас, может быть, и ждали.
– Я… думал… – лепетал он уходя.
– До свиданья! Завтра всех насмешу.
Он пошел по дороге, огибающей парк, к своей даче. Сердце его стучало, мысли путались, и всё кругом него как бы походило на сон. И вдруг, так же как и давеча, когда он оба раза проснулся на одном и том же видении, то же видение опять предстало ему. Та же женщина вышла из парка и стала пред ним, точно ждала его тут. Он вздрогнул и остановился; она схватила его руку и крепко сжала ее. «Нет, это не видение!»
И вот, наконец, она стояла пред ним лицом к лицу, в первый раз после их разлуки; она что-то говорила ему, но он молча смотрел на нее; сердце его переполнилось и заныло от боли. О, никогда потом не мог он забыть эту встречу с ней и вспоминал всегда с одинаковою болью. Она опустилась пред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, а она ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно так же, как и давеча в его сне, слезы блистали теперь на ее длинных ресницах.
– Встань, встань! – говорил он испуганным шепотом, подымая ее, – встань скорее!
– Ты счастлив? Счастлив? – спрашивала она. – Мне только одно слово скажи, счастлив ты теперь? Сегодня, сейчас? У ней? Что она сказала?
Она не подымалась, она не слушала его; она спрашивала спеша и спешила говорить, как будто за ней была погоня.
– Я еду завтра, как ты приказал. Я не буду… В последний ведь раз я тебя вижу, в последний! Теперь уж совсем ведь в последний раз!
– Успокойся, встань! – проговорил он в отчаянии.
Она жадно всматривалась в него, схватившись за его руки.
– Прощай! – сказала она наконец, встала и быстро пошла от него, почти побежала. Князь видел, что подле нее вдруг очутился Рогожин, подхватил ее под руку и повел.
– Подожди, князь, – крикнул Рогожин, – я через пять минут ворочусь на время.
Через пять минут он пришел действительно; князь ждал его на том же месте.
– В экипаж посадил, – сказал он, – там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
– Она сама тебя с собой взяла?
– А что ж? – осклабился Рогожин. – Увидел то, что и знал. Письма-то прочитал, знать?
– А ты разве их вправду читал? – спросил князь, пораженный этою мыслью.
– Еще бы; всякое письмо мне сама показывала. Про бритву-то помнишь, хе-хе!
– Безумная! – вскричал князь, ломая свои руки.
– Кто про то знает, может, и нет, – тихо проговорил Рогожин, как бы про себя.
Князь не ответил.
– Ну, прощай, – сказал Рогожин, – ведь и я завтра поеду; лихом не поминай! А что, брат, – прибавил он, быстро обернувшись, – что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-то счастлив или нет?»
– Нет, нет, нет! – воскликнул князь с беспредельною скорбью.
– Еще бы сказал «да»! – злобно рассмеялся Рогожин и пошел не оглядываясь.