Мельников Геннадий

В страну Восточную придя

Геннадий Мельников

В страну Восточную придя...

Исторический роман

МЕДНИКОВЫ. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ.

Степан Медников давно вынашивал мысль переселиться на Дальний Восток, где, по слухам, земли не меряны, урожай сам-сто, леса дремучие, зверей в них видимо-невидимо, а пошла рыба на нерест - сплавные бревна вверх против течения тащит. Село их - Неглюбка, что на Гомельщине, большое, да жили скученно, земли было мало, узенькие наделы, чересполосица, так что прокормиться на двух десятинах ему с женой Марией и сыновьями Андреем, Арсением и Афанасием не было никакой возможности.

Ранней весной тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, продав свой надел, избу, коня, корову и двух ярок, пустился Степан с семейством по чугунке в Одессу. Оттуда, как ему объяснили в переселенческом управлении в Чернигове, на Дальний Восток, "Зеленый клин" ходят пароходы Добровольного флота. В Одессе их разместили в низком, сложенном из белого пористого камня, просторном доме недалеко от моря, но уже через неделю, которую Степан потратил на приобретение билетов, оформление документов и обзаведение на дорогу дальнюю всем необходимым, было велено собираться на пристани для посадки на пароход.

По высокому крутому трапу вскарабкались они на борт огромного черного трехмачтового с двумя высокими толстыми желтыми дымными трубами пароходища "Кострома". Хоть и боязно было пускаться в такое долгое путешествие через моря и океаны, но двойной ряд заклепок внушал надежду, что толстые железные листы пароходного туловища выдержат шторма и ураганы и все обойдется благополучно. Разместили их в просторном кубрике в кормовой части парохода. Степан помог Марии отгородить ситцевой занавесочкой на веревочке уголок сажени в четыре, уложить вещи и пять мешков с сеном на железные двухярусные кровати, на которых и предстояло им спать долгие полтора месяца.

С неизъяснимой тревогой и волнением смотрели они на медленно и плавно отделяющийся берег, машущий белыми платочками, шелковыми цветными косынками и фуражками, на мутную гладкую воду, вспениваемую у кормы винтом и покрытую всяческой разноцветной дрянью, вроде синих конфетных бумажек, оранжевой кожуры апельсинов, красными шкурками бывших раков, желто-розовыми щепками, радужными пятнами мазута, тряпками, что всплывали, появлялись из пучины и, быстро мелькнув, исчезали опять, отчего, если смотреть с высокого борта парохода только вниз, на воду, голова кружилась и нужно было покрепче ухватиться за крытые прозрачным лаком перила. Но полоса воды быстро отдаляла берег, город стремительно поворачивался другим своим боком, толпа тоже съехала за корму и, покрытая черно-серым, с бурым подвздохом облаком дыма, сильно поредела. Потом порывом свежего, уже морского ветра дым забросило вниз, на корму, и остро запахло гарью, сырым паром и пришлось крепко зажмурить глаза от летящей колючей сажи. Страх, что их в последнюю минуту ссадят с парохода, отчего Мария строжайше запретила сыновьям шалить, толкаться и драться, чтобы ругучий боцман или толстый серый жандарм не обратил на них внимания, проходил, но уступал место страху новому - перед бурным морем, дальней дорогой и предстоящим обоснованием на новом месте. Назад дороги уже не было - ни земли, ни хаты, а впереди тоже ничего пока нет - одни надежды... Но вот остался позади и каменный мол и белый маяк и белый город Одесса. И пришла ночь с зыбким сном в тесном кубрике, заполненном громким храпом и вздохами и всхлипами и запахом прелых портянок и смазных сапогов и чеснока вареных колбас из домашних еще припасов и сена и навоза с палубы, где в клетках везли кур и свиней и овец и двух быков для питания экипажа и пассажиров.

Проснувшийся рано от звуков шлепания босых ног по деревянной палубе и шипения воды, Степан тут-же разбудил сыновей, и Мария проснулась, привыкшая подниматься рано, засветло, чтобы задать корм домашней живности, выгнать корову за ворота и приняться готовить завтрак своим мужикам. Но наводивший с матросами на палубе порядок боцман твердо велел им поспать еще с часок, и Степан с Марией виновато вернулись в кубрик, а мальчишки, хоронясь от взгляда свирепого дядьки, умчались вперед, на нос корабля, где на крышке первого трюма они еще вчера заприметили походные кухни, сопровождавшие солдат. Солдаты, молодые парни, еще спали. Но зато, принявшись основательно знакомиться с пароходом, мальчишки от матросов узнали, что толстые канаты от указывающего путь кораблю острого бугшприта поддерживают первую, фок, мачту. Перед фок-мачтой расположился могучий брашпиль и это он вчера, пыхтя струйками пара и постукивая звеньями цепи, вытягивал из морской пучины два облепленных тиной разлапистых толстых якоря. На месте ли они? И свесив головы сперва с одного борта, а затем с другого, они убедились, что да, на месте, вон висят, но уже чистые, тускло мерцая лишь сырыми, окрашенными черной краской гранями. И заодно они до кружения голов нагляделись на стремительно бегущую под нос парохода зеленую бутылочную воду. Больше всего, конечно, их притягивали зеркально блестящие стекла капитанского мостика, за которыми стоял морской офицер в белом кителе и с большим, длинным биноклем на груди, не чета невзрачным маленьким биноклюшкам армейских офицеров, и два матроса перебирали спицы, крутили высокое рулевое колесо, но туда даже и голову просунуть нечего было думать - командир заругает и батька выдерет. А вот заглянуть через открытые световые люки в пахнущее нефтяным маслом, ухающее и шипящее, дышащее теплом помещение судовой машины было можно, и они вдоволь нагляделись, особенно поражаясь тому, как чумазый смазчик ловко подливает синей струйкой масло из большой с длинным носом жестяной масленки в мелькающие локти паровой машины. Смазчик почувствовал, что за ним наблюдают сверху, и приветливо махнул им рукой. Потом они попытались, взявшись за руки втроем, обнять сперва одну, а потом и вторую, желтые, только что помытые трубы, из которых едва ли не до горизонта вытянулись серые дымные хвосты, пушистые, как у их тоже оставленной дома кошки Мурки, но не получилось, кого-то четвертого не хватало. Затем наступила очередь осмотра второй, грот, мачты. Она была такая же высокая, как и первая, из толстого твердого, покрытого лаком дерева, поддерживаемого множеством туго натянутых колючих витых канатов, но без трех поперечных перекладин, как у фок-мачты, под которыми были увязаны белые полотнища парусины. - Если машина сломается, - догадались, посовещавшись, они. И отправились осматривать третью, бизань, как узнали, мачту, но попались в руки матери, а та, легонько шлепнув каждого, велела умываться и завтракать.

Кубрик уже подмели и проветрили и все его население сидело, кто вокруг длинного стола, а кто на нижних кроватях, и завтракало. А потом ребята углубили знакомство с немногими сверстниками, пустившимися с родителями в новоселы на Дальний Восток. И Степан с Марией знакомились с такими же переселенцами, обменивались надеждами на новую жизнь и причинами переселения. Что-то их ждет? Этот вопрос звучал постоянно и люди в беседах друг с другом пытались утвердиться в правоте своего решения на переселение, заглядывали друг другу в глаза - не смеются ли над ними, не считают ли дураками. Ох, не легкое это дело - бросить родную деревню и увлечь семью в черте куда.

Еще через сутки, заполненные бестолковой суетой, когда привычные к работе руки не знали за что и взяться и вновь и вновь перебирали нехитрый и невеликий скарб, ведь на переполненном людьми пароходе особо не разгуляешься, тем более, что их и в передвижении ограничили, всюду нельзя, пароход поутру зашел в Босфоров пролив. Землю видеть было радостно, хоть она и турецкая, со старинными каменными высокими крепостями на обеих берегах, а далее нарядными домиками в белой кипени цветущих садов и прямо у моря, кажется - рукой подать, и на склонах невысоких горушек. Под вечер справа проплыла и столица турецкая - Стамбул - Константинополь с золотыми куполами православных церквей и стрельчатыми мусульманскими минаретами.