Теофил встал рано, чисто выбрился у мутного зеркала, придирчиво отобрал футболку под свитер, использовал даже остатки подаренного Валькой одеколона и пристально всмотрелся в свое отражение. Не слишком молодому человеку с благородной впалостью щек, обманчиво грозным хрящеватым носом и какими-то желтыми и жалостливыми собачьими глазами предстояло спасти мир. Не слабо... Для начала, конечно, придется внедриться, освоиться, распознать врага, а потом пустить по его следу превосходящие силы прогресса под руководством Севана. Плевое, если разобраться, дело. Вот только не тянул, увы, желтоглазый на суперагента и качковостью не отличался. Но ведь было в нем нечто, что томило грудь и заставляло произносить перед спящей Валькой пламенные монологи, что фырчало и шкварчало отродясь в каком-то разделе ума или совести, не давая покоя. И призывало, призывало... Значит, рви на груди тельник, Теофил, и на амбразуру при, герой - "сражаться подано". Тетрадка... карандаш, да куда, к чертям пропадают все "шарики"... Вот, вот проклевывается:
"...Нет мочи подражать Творцу здесь, на сырой земле. Как страшно первому лицу в единственном числе..."
Он вынырнул из омута слов, лишь когда решил, что стихи завершены.
Покидая свое жилище, состоящее из застекленной поверху цветными ромбами веранды (использовалась только летом), горницы, соединенной с кухней беленым боком русской печи и восьмиметровой "спальни" с продавленным диваном, крытым выгоревшим зеленым плюшем, Филя прощальным взглядом обласкал вещи. Тройная спинка доисторического мебельного гиганта жалась к печи, изголовье упиралась в полную книг этажерку, хранящую запах детства, отрочества, взросления, а "глядел" он в оконце, перед которым мотались голые ветки яблонь. Втиснулось в горницу и фортепиано, выселенное из скромной материной квартиры за ненужностью. Не музицировала давно госпожа Трошина, сменившая музыкальную направленность на швейную. Иное обрела дело - для фирмы "Интерьер" на дому шторы сточила. Не пользовался инструментом и Теофил, завалив его остатками не разошедшейся прессы. Много самых высокопробных сюжетов хранило в себе коричневое, в сколах, царапинах и трещинах тело молчаливого существа, умеющего говорить музыкой...
Теофил подавил острое нежелание расставаться с надышанной берлогой и следовать в город на смертельно опасную встречу. Тяжко вздохнув, он подхватил старательно упакованный пакет, в котором находился том Орфеева "Антология русского духа", тоненькая книга Воронина на английском с дарственной автора в виде японских иероглифов алым фломастером, изображавшим кровь, а так же роман того же автора "Весна в Освенциме". Эти раритеты удалось добыть Жетону для выполнения задуманной Теофилом акции.
В автобусе и в электричке он старался не думать о предстоящем и не строить никаких планов. Методика в ходе жизненного опыта опробована лишь одна: пустить дело на самотек, полагаясь на интуицию и импровизацию. Авось и вынесет прямо на передовую фронта как бывало не раз. Сейчас, правда, никаких позитивных примеров в памяти не возникало, зато маячила лошадиная физиономия Надьки Килькиной, кривляющаяся и шепелявящая сквозь прореху в семилетней беззубой челюсти:
- Врун, врун, врун...
- Дура щербатая, - лаконично отражал нападки третьеклассник Трошин.
"Мы не можем классифицировать продукт активно функционирующего мозга по параметрам соответствия с реальностью. Поскольку толком не знаем, что представляет последняя и следовательно, отношения с ней на уровне осмысления могут складываться самые разные" - смутно парировал повзрослевший Трошин подобного рода претензии, поступающие в его адрес. Он постановил раз и навсегда: пусть узколобые бараны решаю проблему выбора терминологии сами - врун, аферист, фантазер, придурок. Все верно, все подходит. И уж если быть честным, не слишком-то ясновидящий.
"Никакой ты, Теофил, не экстрасенс. Профанация и лабуда, - унизил себя Филя на подступах к объекту и живо заступился за собственное достоинство: - А вот это доказать совершенно невозможно." Припомнилось недавнее: два посетителя в пирожковой, где происходила встреча с Севаном. Мужчины сидели за столиком в темном углу, сдвинув лбы над чашками и странным образом держали руки в карманах, не занимаясь трапезой. А когда один чуть повернулся, то кисти слегка высунулись и были они не обычные, а в лиловых лоснящейся кожи перчатках! Но не успел разглядеть их Филя и не заметил, как покинули типчики пирожковую. Были - и нету! Так как это все понимать? Глюки, фантазия? Или хитро легли тени в комнатенке, что бы оформить разговор Фили с куратором большей значительностью? А может, подает голос эзотерическая информация, подсказывает ход мысли, предостерегает?
"Уймись, Филимон!" - приказал он себе и постучал в стеклянную дверь клуба "Ночная орхидея" с табличкой: "Закрыто до 22". Показалось заспанное, припухшее лицо мужеподобной дамы, обрамленное густыми прядями льняного парика. Стараясь быть спокойным и скучно-усталым, Трошин тихо назвал имя лилового и сообщил, что имеет к нему сугубо важный разговор. Представился коротко - Теофил.
- Понятно, - зевнула дама, вмиг оценив роскошь его длинных, свежевымытых шампунем "Персик" волос и пропустила посетителя в недра пахнущего вечным развратом заведения. Повинуясь указанию её махнувшей в сумрак длани, Филя миновал фойе и, нырнув в прорезь парчовой шторы, оказался в полутьме небольшого, глухо задрапированного со всех сторон зеркальной сборчатой клеенкой зала. В центре круглого, играющего бликами пространства имелся пятачок сцены, к которому свисали из-под шатрового, тоже зеркального купола канаты, трапеции и конструкция с прожекторами. Один из прожекторов, самый большой, крутился, разбрасывая по стенам оскольчатые взрывные блики. От этого у Фили слегка поехало в голове и создалось впечатление, что он находится внутри шарика, скомканного из шоколадной фольги. Над осветительными приборами мудрил специалист с отвертками, а за ним наблюдали двое, сидящие за одним из дюжины окружавших сцену маленьких столиков. Лысого Трошин узнал сразу. У Лилового, как он мысленно прозвал любителя авангардной литературы, оказалось немолодое, эстетически неоформленное лицо - словно скульптор прервал работу на этапе первого небрежного наброска - навалил кое-как глины, наметил черты, но не удосужился долепить приплюснутый нос, нависшие надбровья и зачаточный подбородок. Толстая яркая губа лысого почти касалась украшавшего ворот его сорочки пестрого шейного платка и блестела слюной. Так стоило бы гримировать актера для роли главы омерзительной шайки, но было бы совершенно неуместно с подобной внешностью орать электрику хриплым боцманским ревуном: