- Прошу ещё раз прощение за беспокойство, Семен Осипович, но уж очень меня это смутило - мужик странный такой, весь черный и на лотке Ермолая Орфеева спрашивает - в мягком переплете! Вышел из иномарки с затемненным стеклами. Номер я запомнил.
- Да ты ешь, небось всю ночь в ясновидении практиковался, - скривил насмешливо уголки чувственных губ Севан. В куртке с откинутым капюшоном, с влажными кудрями над смуглым лбом он казался совсем молодым и совершенно не засекреченным. Внятно описав вчерашний эпизод с лысым покупателем, Теофил расслабился, разговорился:
- Вчера после смены поехал домой и все думал, думал... Печь натопил, на снег вышел - я в Люберах в старом доме проживаю. Считай - загородный особняк, - со смаком прихлебывал чай экстрасенс. - Вышел и что-то мне не по себе стало. Тишина и шорох такой, словно дворник переулок метет. Откуда ночью дворник в нашей дыре?.. Я ещё с творогом скушаю. - Он деликатно потянулся за очередным пирожком. - А на снегу следы от метлы!
Севан внимательно глянул исподлобья на ясновидящего. Вот типчик попался - может самый загадочный и есть: то ли что-то в самом деле чует, то ли знает, то ли разыгрывает, цену себе набивает.
- Слушай, а ты давно таким проницательным стал, Теофил?
- Филя. Так проще, Семен Осипович.
- Севан. Так красивей. Расскажешь про дарование свое или это секрет?
- Не секрет - чудеса в решете. Суровым реализмом и не пахнет поверить трудно. Уж очень китчевая "живопись" - как лебеди на базарных ковриках эпохи соцреализма, - Филя снял куртку и повесил на олений рог, служивший вешалкой. - Я ведь аспирантуру по кафедре филологии кончал, когда чуть под суд не загремел. Ну, это вы знаете.
- Знаем. И что ты, как руководитель экспедиции виноват в криминальном инциденте не был. Оставил без присмотра своих подопечных по причине уважительной.
- В горячке лежал. Как в трясину забрел плохо помню и как из неё меня местный житель выгреб - тоже. Деда этого Чучундром звали. Так он и выглядел - старичок-лесовичок. Травами поил, голову тряпьем каким-то укутывал бормотал, бормотал заговоры. Вынырну из жара, глаза открою, а во мраке седые патлы белеют и голос дрожащий причитает невнятно. Однажды очнулся - в избе никого, огляделся - не то вечер, не то утро - оконце крохотное, а за ним серо и ничегошеньки непонятно. Стены темные, а один угол солнцем светится. Из него икона в окладе с каменьями глядит и фотопортрет женщины, очень на нее, то есть на Деву Марию, похожей - глазища на узком лице огромные, чернющие, а в них скорбь безмерная. Поднялся, подхожу, рассматриваю - а там в углу все бревна позолоченные, аж жаром горят! Вспоминаю, как бормотал мне сквозь сон дел, что открыл он золотой источник, потому от людей и прячется. Ведь если где богатство - там жадность, а жадность - родная сестра смерти. Все они - демоны себялюбия из одного семейства. Ну, в общем, у него сильно значительная история выходила я даже как эпос записать хотел. Мы ж фольклор собирали этнографическая экспедиция. Так вот дед сообщил: в глуши лесной, чаще заповедной Живой источник бьет. Сквозь него солнце лучи посылает раз в году, когда с другой стороны Земли стоит. Весь шарик, значит, по тайному ходу, что прямо по оси просверлен, просвечивает и отливаются те лучи в чистое золото. Сила в источнике непомерная. Духи тьмы, что всему живому враги, только этой живой воды опасаются... Это я вкратце изложил. Тут и у здорового крыша поехала бы, а я в горячке, может даже в бреду - особо впечатлительный стал.
Едва оклемался, вышел из избы и побрел в лес прямо на свет, который из чащи пробивался и мне дорогу указывал. Слабенький, теплый... Я такой уже однажды в детстве видел у заброшенного карьера - думал - инопланетяне. А может, мы тогда с Колькой и придумали все...
Шел, шел, покачиваясь от слабости и чуть не свалился. Березку есенинским образом обнял, глаза таращу. Передо мной поляна, окруженная низкими тоненькими деревцами, как на картинах Нестерова. С краю поляны вроде холм из валунов округлых навален, а у его подножия - озерце, ну не больше бассейна, что на арене цирка для дельфинов делают. Только вода в нем воронкой заворачивается и как карусель кружит. Да не вода вроде расплавленное золото огнем светит. И кругом - все золотое! Деревья, трава, камни!... А среди волн - девушка плещется... Голова золотая - то показывается, то скрывается. Протер я глаза - нет, не мерещится. Нимфа эта порезвилась, на берег выходит. Нагая и словно позолоченная. Тонюсенькая, как прутик, прямо "девочка на шаре" Пикассовская. Только живая... Настоящая, это точно, и мокрыми волосами чуть не до колен облеплена. А к ней пес из-за камня выходит - огромный, лохматый, с плешивым боком и в мою сторону щериться. Показывает желтые клыки, задирая черную блестящую губу. Она его за загривок взяла, у ноги посадила - нашептывает что-то ласковое. Потом выпрямилась и шагнула прямо ко мне. Остановилась в трех шагах, смотрит... Смотрит так, словно я инопланетянин или святой.
- Ты кто? - спрашиваю. А самого в жар бросило, аж между лопаток струйка побежала.
- Дочь Источника, - отвечает тихо, напевно, что интересно по-русски.
- Я давно тебя видела, тебя дед лечил. И ещё много-много раз видела в ночном озере.
Обернулась, подняла с травы лоскут какой-то плетеный и как простыней замоталась:
- Ты можешь остаться жить с нами. Только никогда не ходи в эту воду она заберет тебя, - посмотрела на меня пристально, сдвинув светлые бровки, потом вдруг развела руками ветки золотые и в кусты брызнула, как перепуганная козочка.
Вернулся я в избу - Чучундр глядит мрачнее тучи.
"Зачем, говорит, Тею мою караулишь? Никто не должен её знать. Она для другой жизни назначена"
И тут услышал я ещё одну сказку о дочке Источника, которую нашел будто бы дед шестнадцать лет назад у кромки воды. А рядом сосуд с жидким золотом - расплавленным солнечным светом. Оно, мол для Теи - источник жизни. "Только об этом теперь нам с тобой одним должно быть ведомо. Если прознают лихие люди или скользкие тени тьмы - уйдет в глубь Источник, згинет Тея и солнце никогда больше не согреет землю. Поклянись на образе этом, что молчать будешь и уходи". Поклялся я... - Филя замолк, упорно глядя в пустую чашку. - Такая вот история вышла.