– А тебе не кажется, что мы с тобой как-то помогаем очистить этот мир от дерьма?
– Ты наивен. Эл. Его никто никогда не очистит. Я не верю. И потом… Ну посадишь ты еще десяток, сотню… что от этого изменится? Как будто в них, в этих ворах, подонках – дело.
– А в чем же?
– Во всем. Этот мир, Эл, безнадежно болен. Ему уже ничего на свете не поможет. Он прогнил от корней до вершины.
– Ты читаешь газеты?
– Читаю. Но что толку? Очередная кампания. Немного сильнее, чем прошлые. Просто борьба старой и новой мафии. Вот подожди, когда новое утвердится, то все начнется по-старому. Я уже ни во что не верю. И ты меня не убедишь! Мы своей деятельностью только незначительно ускоряем процесс смены мафий.
– Ты неправ. Мне все-таки кажется, что на этот раз все серьезно.
– Блажен верующий! Я же другого мнения. Чем дальше все зайдет, тем скорее эта гниль уничтожит сама себя. Чем хуже – тем лучше. Мы только помогаем "выпустить лишние пары". А надо, чтобы котел совсем взорвался.
– Ты понимаешь, что ты говоришь, Дон? Это же наш народ, наша земля! Как ты можешь желать такого?
– Земля? Земля, Эл, давно уже не наша. А что до народа, то каждый народ достоин своего правителя. И коль он терпит это, то лучшей участи не заслуживает… Я хочу домой! – Дон встал со стула и пересел на диван рядом с Лоо, которая молча слушала спор друзей.
– И со стороны наблюдать? Ждать, что из всего этого выйдет? Тебе не кажется, что это трусливо и подло?
– Кажется, Эл! Кажется! Но моя трусость и подлость, как ты изволил выразиться, только ма-а-ленькая капля в общем море трусости и подлости.
– Это тебе кажется, что она "ма-а-ленькая". Мы с тобой теперь уже не только вдвоем, но и Лоо, и Молли, и мои дети, обладаем мощным оружием в борьбе с подлостью и спрятаться с этим оружием в дебри – большая, Дон, подлость!
– Ну пойди куда надо и предложи свое оружие. В лучшем случае тебя опять посадят в лагерь, но уже надолго, а скорее, прикончат, как особо опасного. В системе, которая построена на лжи и пропитана ложью, правда – инородное тело. Тебе скорее простят украденные миллионы, чем способность заразить население правдой. Именно заразить. Эл! Потому что правда в нашем обществе – самая опасная зараза. Нет, Эл, больше я этим мартышкиным трудом заниматься не хочу!
– Вот и ты меня бросаешь… – горько произнес Эл. – Сначала Коротышка…
– Ну, Коротышка – другое дело. Ему с нами не по пути. Как это он сказал после истории с Падом? "В ваши интеллигентные игры больше не играю. Подите в…" За всю жизнь не прочитал и пару книг, а раньше меня понял всю бессмысленность нашей затеи.
– Ну почему бессмысленность? – повысил голос Эл.
– Да потому, что на солончаке, кроме чахлой травы и лишайника, ничего не вырастет, а ты хочешь рассадить на нем дубравы.
– Да какой же это солончак, Дон? Вспомни нашу историю. Нашествие мигов. Века они насиловали и грабили народ. И что же, где теперь эти миги?
– Потому солончак. Эл, что тогда было все не так, как сейчас. Тогда народ не проливал слезы умиления от любви к насильникам и грабителям. Вот в чем вся трагедия. Эл. Наш народ напоминает проститутку, которая от частой порки заболела мазохизмом и теперь получает удовольствие от этого…
– Не смей, Дон!
– Пожалуйста, если тебя это раздражает, – он пожал плечами и обнял Лоо.
– Ты пойдешь со мной в мою хижину?
– Пойду, куда ты пойдешь, Дон.
– Но там зимой холодно…
– А здесь и летом…
Эл почувствовал почти физическую боль. Он терял друга, единственного близкого человека, кроме Молли и детей, конечно. Но Молли и дети – это не то… Это совсем не то… Он начал колебаться. Дон, естественно, почувствовал это.
– Отдохни, Эл, а там будет видно.
– Ну хорошо, – сдался Эл. – Только одно последнее дело…
– Ты даешь слово?
– Даю, Дон!
– Что за дело?
– Там, на юге, есть один магнат. Некоронованный король.
– И ты хочешь снять с него корону?
– На этот раз – голову. Мне известно о нем такое, что если бы его сварить живьем в кипящем масле, то это было бы еще гуманно.
– Таких у нас не варят, таким дают Героя Труда, предоставляют квартиру в столице, персональную пенсию и машину. Не говоря уже о том, что прикрепляют к спецпункту распределения товаров и продуктов питания. Ты все еще не избавился от своей наивности. Эл. Но пусть будет по-твоему. Но только в последний раз!
Полковник в этот день пришел на работу на полчаса позже. Из закрытого на ключ кабинета слышен был разрывающийся звонками телефон.
– Вот уже полчаса звонит, не переставая, – поднялась со своего места при входе полковника Тей. – Что-то, видно, очень важное, – нарушая субординацию, добавила она.
Полковник вынул связку ключей, но никак не мог попасть в спешке в замочную скважину. Когда он, наконец, открыл дверь и вошел, телефон, как назло, замолк.
– Какой из них? – подумал полковник, глядя на выстроившийся ряд черных, красных и белых аппаратов.
На всякий случай снял трубку прямой правительственной связи. Услышав голос секретаря члена правительства, курирующего органы, спросил: – Мне не звонили? – и, получив отрицательный ответ, повесил трубку. "Кто же мог еще?" – он снова снял трубку, но уже другого телефона. В это время черный аппарат общегородской связи, скромно стоящий поодаль от своих собратьев, подал голос.
– Слушаю!
– Это я! – услышал он голос президента Академии наук – известного во всем мире математика и физика, с которым две недели назад он имел свидание по поводу рукописи, найденной в деле Эла. – Я вам звоню уже час, – пожаловался академик. – Вы можете приехать ко мне? Срочно!
– Что-нибудь серьезное?
– Не то слово! Срочно приезжайте! Я уже звонил главе правительства и нас примут после пяти вечера. В трубке раздались короткие гудки.
Полковник нажал кнопку вызова секретарши.
– Мою машину! – коротко бросил он, когда секретарша открыла дверь кабинета.
Президент Академии наук Лог нервно ходил по громадному кабинету из угла в угол, время от времени теребя длинную черную с проседью бороду. Сотрудники знали, что этот жест означает крайнее возбуждение "длинного Лога", как его за глаза звали сотрудники возглавляемого им института "Синергетических систем".