Глава 19
Всё смешалось в доме Обломских. Алекс с громыхающим чемоданом вырвался вперёд, за ним еле поспевал я. Гиллель и отец Прохор шли степенно, неторопливо — и каким-то образом не отставали от нас, бегущих. Котов замешкался: то ли шнурок у него развязался, то ли ремешок зацепился… Хафизулла отстал.
Молодец, — подумал я на бегу.
Множество атак захлебнулось именно по этой причине: все сломя голову бежали вперёд, и никто не оглядывался назад. А зря. Там, за спиной, могут скрываться неприятные сюрпризы.
Чемодан шефа громыхал и подскакивал на шпалах. Когда он задевал рельсу колесом, летели искры.
— Стойте! — нас догнал Котов. — Сергеич, ты что, не понимаешь, что это ловушка?
— Засунь своё понимание сам знаешь куда, — не сбавляя хода, доброжелательно посоветовал шеф.
— Ну подумай сам: как здесь могли оказаться твои девчонки?
Значит, не мне одному показалось, что голос знакомый…
— Это моя вина, — не слушая майора, Алекс смотрел только вперёд. — Не доглядел, не уберёг…
— Поп, хоть ты ему скажи, — воззвал майор к отцу Прохору.
— Нет, это ТЫ мне скажи, — Алекс, бросив чемодан, схватил Котова за грудки, и стало видно, что он на целую голову ниже. — Чувство вины, которое терзает тебя целую вечность… Ты к этому готов? А я нет, — он вновь ринулся вперёд.
— Я тоже виноват, — сказал я.
— Это как-то должно помочь?
— Не знаю…
— Тогда заткнись.
Из туннеля донёсся низкий утробный рык. Он был густой, как мазут, и такой же вонючий. Лучше объяснить не могу: вонь была ментальная. Казалось, что по мозговым извилинам ползают муравьи. Хотелось сорвать крышку черепа и ногтями расчёсывать извилины, до крови, до серых ошмётков…
Споткнувшись, я упал на руки и колени. Рядом рухнул Алекс. По лицу шефа, оставляя дорожки на пыльных щеках, бежали слёзы. Он мычал нечленораздельно, на грани истерики, но по интонации чувствовалось, что это что-то ругательное.
Рык раздался вновь, муравьи под черепом забегали с новой силой. Схватившись за голову, я принялся рвать волосы. Не думая, не отдавая себе отчёта, я просто хотел прекратить это изнасилование.
Рядом, почти над ухом, раздался выстрел. Другой, третий… Краем глаза я заметил вставшего на одно колено Котова, с пистолетом в руках. Он целился во что-то для меня невидимое, и раз за разом жал на спусковой крючок.
Рычание стихло.
Секунду или две казалось, что всё кончилось. Я пытался проглотить сердце, которое почему-то застряло в горле…
И тут вонь вернулась. Она навалилась вдесятеро, в сотню раз сильнее. Я открыл рот и заорал. Голоса не было. А может, я просто не мог услышать сам себя…
Сквозь слёзы, сквозь зажмуренные глаза, я увидел белую фигуру. Она вышла откуда-то из-за спины, прямая и высокая — голова почти упиралась в потолок туннеля. В руке — светящийся посох с ослепительной звездой в навершье.
Смутно я понимал, что это Гиллель. Но в тот момент он представлялся древним пророком, по мановению руки которого расступаются воды и начинается огненный дождь.
Гиллель выкрикнул какое-то слово, и ментальная вонь отступила. Осталась неприятная дрожь, как бывает при сильном холоде.
— Ну чисто Гендальф, — Котов поднялся на ноги. Прятать пистолет он не спешил.
Гиллель уже стал обычного роста, и более не светился.
— Сефира Пачад? — к нему подошел отец Прохор. — Ну-ну… На мелочи, значит, не размениваемся?
— Некогда было выбирать, — смущенно ответил сторож.
— Однако, — Алекс оказался рядом. Лицо его уже было сухое, в зубах — сигара, в руке — револьвер. — Это было что-то новенькое.
— Ага, — хмыкнул отец Прохор. — Со старыми дырками. Помнишь, как в тридцать восьмом?.. — Алекс передернул плечами, словно стряхивая пауков.
Чудо-отрок пошел вперёд, водя вокруг себя кончиками пальцев так, словно брёл по пояс в воде.
— А вот и чудовище, — остановившись, он потрогал что-то носком ботинка.
Я тут же подумал о следах громадной крысы, которые отпечатались в пыли. Но увиденное превышало всякое воображение…
Поначалу в глаза бросались лишь отдельные фрагменты. Ноги, обутые как в мужские ботинки, так и в женские туфли. Смутно белеющие лица. Туловище — такое толстое, что хватило бы на несколько человек… И вот когда я так подумал, всё встало на место. Точнее, перевернулось с ног на голову.
Отец Прохор сказал: — чудовище. Я бы сказал, что чудовищем, монстром, был тот, кто это сотворил.
Человеческие тела были склеены, сплавлены между собой. Руки, ноги, головы — торчат из единого, непомерно раздутого тела. Обрывки костюмов, рубашек, платьев и кофт свисают неопрятными лохмотьями.
— Ох, грехи мои тяжкие, — пробормотал Котов. Я не заметил, как он оказался рядом — всё внимание поглотил этот… это насилие на человеком.
— Вот урод, — добавил Алекс. — Совсем берегов не видит.
— Это точно тот, на кого мы думаем? — спросил Котов. — Это Лавей?
— Приёмчики новые, — хмыкнул отец Прохор. — Вуду-шмуду, эксперименты с биомассой… Но это он, сердешный.
— Вы его что, жалеете? — удивился я.
— Он обречён, — вместо святого отца ответил Гиллель. — За такое его ждут не только вечные муки, а кое-что похуже.
— Что может быть хуже вечных мук? — спросил майор. — Не то, чтобы мне было интересно, но всё же…
— Дезинтеграция, — сказал отец Прохор. — Никакого искупления, никакого воплощения в низшие сущности — муравья там, или амёбу… Его ждёт полное стирание.
— Это значит, что его никогда не простят, — тихо сказал Алекс.
— Насилие над промыслом Божиим — тягчайшая из зол, — пожал плечами отец Прохор. — Такой участи удостаивался не так уж и много кто…
— Саша, давай огнемёт, — я не сразу понял, что святой отец обращается к шефу.
— Не слишком ли?.. — спросил тот.
— Хоронить негде. А упокоить надо, — строго ответил чудо-отрок.
Алекс, пожав плечами, снял со спины баллон.
Я представил удушающий чёрный дым, который заполнит узкую трубу подземелья, нестерпимый жар, вонь горящей плоти…
Накатило. Выбеленная солнцем улица, чёрные клубы дыма и развалины школы, в которую угодила бомба.
Никакого дыма или вони не было. Тела занялись буквально от одной искры, они были сухие, словно трут, и сгорели почти мгновенно.
Белый дым уплывал туда, откуда мы пришли.
— Пресвятая Владычице Богородице, к тебе прибегаем… — отец Прохор шептал слова молитвы тихо, еле слышно.
Когда он замолк, мы продолжили путь. Идти было страшно. И не потому, что мы знали, что ждёт нас в конце. Лично я боялся того, что мы ещё встретим в пути…
Но похоже, что и силы неведомого колдуна были не бесконечны. Многоногий монстр и волна ужаса — это было последнее препятствие. Как любил говорить Алекс — преамбула.
Амбула ждала дальше…
Вероятно, это была еще одна заброшенная станция, уже подземная. Турникеты завалены старыми коробками и прочим мусором так, что лестниц не видно. По когда-то мраморному, а теперь покрытому коркой грязи перрону ветер гнал обрывки газет — пожелтевших, скрученных временем реликтов прошлого века.
Под ногами неприятно хрустело. Вокруг ботинок при каждом шаге вздымались облачка чёрной пыли, а запах был… как на скотобойне.
Честно говоря, сам я на скотобойне никогда не бывал, но представляю, что пахнет там совершенно так же, как в окопах: страхом, кровью и дерьмом.
Котов, при его габаритах, двигался почти бесшумно, поводя стволом ТТ в разные стороны. Перекатываясь с пятки на носок, за ним крался Хафизулла…
— Кровь, тётка её подкурятина, — выругался майор, поравнявшись со мной. — Везде, куда ни плюнь…
Я замер на полушаге. Так вот почему под ногами так хрустит. Это старая, давно высохшая кровь. Мороз продрал по коже. Не так давно это вот всё пространство было сплошь залито…
Нет, меня не стошнит. Не сейчас. Потом — возможно. Если выберусь… Но только не сейчас.
Вот почему трупы горели так легко и быстро — они были высушены досуха.
— Ему нужно было очень, очень много силы, — сказал, становясь рядом, Алекс. Свой чемодан он наконец бросил — прямо на путях, не утруждаясь поднять его на перрон. — А кровь — человеческая кровь — даёт такой взрыв, что не всякий справится.
Где-то совсем рядом раздался мужской смех. Я подскочил на метр, до того это было неожиданно и дико. Смех был, что называется, бархатный. Тёплый и густой, как суп из шампиньонов. Он обволакивал, приятно щекотал уши и щекотал горло, как хороший коньяк.
Я потряс головой. Коньяк превратился в… ну в то, что плавает в нужнике. Тоже тёплое и густое, но отнюдь не вкусное. И запах соответствующий.
— Вот так, кадет, пахнут мысли… — Алекс раскуривал сигару, запас которых, походу, у него был неиссякаем. — Настоящего чёрного колдуна. Кощуна, я бы сказал. Или Кощея.
— Бессмертного? — запах мыслей застрял в горле колючим ершом и никак не хотел откашливаться.
— Этот недостаток мы исправим, — улыбнулся шеф. Сигара его дымила, как пароходная труба.
— А ты всё такой же, — голос теперь не смеялся. Слышался в нём лёгкий акцент, но какой — я определить не мог. — Ёрничаешь, хвастаешься… А что скрывается за твоим хвастовством? Испуганная, мелкая душонка.
— Богоспасаемая, хочу заметить, душонка, — откликнулся Алекс. — Чего ты, мой добрый враг, по своей глупости лишился.
— А ты уверен? — кроме голоса, никакого присутствия колдуна более не ощущалось. — Ты уверен, мой злейший друг, что сам не лишился этой, я бы сказал, сомнительной привилегии? Какое количество грехов способна вынести твоя душа?
— Да где же он? — спросил я, вглядываясь в туннель.
— Передача голоса на расстоянии, — небрежно пояснил шеф. — Детские фокусы…
— Ведь не зря отмерен именно такой срок: одно чело — один век. Потому что душа — не безразмерна. Она не может выносить скверну целую вечность, — продолжил говорить колдун.
— Грехи можно отмолить, — заметил отец Прохор. — Бог умеет прощать.
— Вот только на этом вы, попы, и держитесь, — глумился голос. — Придумали себе бизнес: менять отпущение на деньги… Индульгенции, пожертвования на храм, золочёные оклады на иконы… А ведь очищение не продаётся.