Глава 1

Через минуту после того, как я выиграла восемь миллионов фунтов стерлингов[1], мама выгнала меня из дома. Она не стала буквально выталкивать меня за порог, нет, просто стояла, тыча пальцем в направлении выхода и сквозь слёзы буквально выцеживала по одному слову, словно перед каждым делала огромные глотки водки:

— Просто. Уходи. Вон. Сейчас же!

На самом деле, в тот вечер мама полоскала горло бургундским вином[2] — бордовым, в тон её помады и лака на ногтях.

Моё изгнание произошло спонтанно. Очередная ссора, каких в последнее время случалось немало. Я винила маму, она — меня. Мы пререкались весь вечер, и я старалась сохранять хладнокровие, спокойствие и рассудительность, но чем настойчивее я просила дать мне двадцать фунтов, тем более взвинченной и эмоциональной становилась мама. Это было ужасно несправедливо.

Моей младшей сестре Наташе подфартило, когда в самом начале вечера родители собирались на вечеринку, и мама, подпевая Бейонсе, примеряла серьги и любовалась собой в фиолетовом атласном платье-футляре от «Карен Миллен»[3]. Нат достаточно было сказать маме, как она прекрасно выглядит, чтобы та тут же выудила двадцатку из своего клатча со стразами.

К тому моменту, когда до меня дошло, что я отчаянно нуждаюсь в наличных, поскольку слишком бурно отпраздновала свой день рождения в начале месяца, папа объявил, что у него «мужской грипп[4]». Их совместный выход был отменён, и мама, надувшись, переоделась в джинсы и уселась перед телевизором.

— На самом деле, ты сидишь без дела, Лия, — заявила она, ковыряя свой низкокалорийный пастуший пирог, приготовленный без картофеля и жира, по рецепту программы по снижению веса. — С какой стати я должна давать тебе деньги? Ты уже получила свои карманные в этом месяце.

У меня отвисла челюсть от удивления.

— Но… ты дала двадцать фунтов Нат! Это так несправедливо… Я хочу завтра пройтись по магазинам. Мне тоже нужна двадцатка!

Мне действительно нужны были деньги — впрочем, я всегда в них нуждалась, — ведь в моём любимом секонде в Камдене висела обалденная кожаная куртка из шестидесятых. Я специально затащила туда маму в свой день рождения и со слезами на глазах уговаривала купить её, но она отказалась, заявив, что «не собирается платить восемьдесят фунтов за чьи-то старые, потрёпанные обноски». Я не верила своим ушам — эта куртка стоила копейки! Просто маме не нравилась моя самостоятельность: в последнее время она стала раздражительной и одержимой контролем. Скорее всего, это было как-то связано со старением: может быть, ей было горько, что её тело увядает и покрывается морщинами, в то время как я — при хорошем освещении и в подходящей куртке — выглядела вроде бы ничего.

Так или иначе, эта куртка была моей последней попыткой привлечь внимание Рафа, моего великолепного и загадочного объекта воздыхания. У меня уже было накоплено сорок фунтов, и если бы я могла добыть ещё двадцать, а завтра выпросить у папы ещё немного…

— Наташе срочно понадобились деньги, чтобы встретиться с подругами. Это были непредвиденные расходы. И её карманные не идут ни в какое сравнение с твоими! Хватит уже, Лия!

— Ты даёшь ей деньги только потому, что отчаянно желаешь, чтобы у неё были друзья, — огрызнулась я.

Знала, что было немного подло говорить так — Наттерс тяжело переживала из-за травли в прошлом году, — но это всё равно не повод выдавать ей совершенно незаслуженные и несправедливые бонусы.

— Не будь такой гадкой, — отрезала мама.

Я отправила в рот большую порцию спагетти и стала втягивать свисающие «нити», как пылесос Дайсон.

— Ты специально так делаешь? — спросила мама с таким выражением лица, словно её тошнило.

— Ну, это ведь правда. Думаешь, Нат нужна дополнительная финансовая помощь, чтобы подкупить людей и заставить их подружиться с ней? «Сюда, народ! Попкорн за мой счёт!» На самом деле, это только подчеркнёт её отчаяние. Без обид.

Честное слово, я не имела в виду ничего обидного. Я могла бы оказать сестре поддержку в школьных закулисных играх, если бы кто-нибудь прислушался ко мне. Но, разумеется, меня никто не слушал.

Как бы там ни было, Наташа младше меня на целых восемнадцать месяцев и два дня. Старшинство должно было учитываться: что бы ни перепадало ей, мне полагалось больше.

— Это несправедливо! — повторила я, осознавая тщетность своих слов.

Всякий раз, когда я указывала на явные, бросающиеся в глаза, вопиющие проявления неравноправия, родители лишь закатывали глаза и повторяли: «Жизнь — несправедливая штука, Лия. Тебе что, никто никогда об этом не говорил?» Пожалуй, это была самая раздражающая фраза из всех когда-либо произнесённых ими.

Мама слегка порозовела и подлила вина в свой бокал. Я любезно заметила, что у неё потекла тушь. Она обвинила меня в том, что я стащила её супердорогой водостойкий тюбик. Я быстро заморгала, скрывая улики, и принялась оправдываться:

— Мать моя женщина, как ты можешь обвинять в воровстве меня — о божечки! — свою собственную дочь?! И вообще, если бы ты просто увеличила мои невероятно крошечные карманные деньги, я смогла бы покупать себе всё сама.

— Ой, смени пластинку, Лия, — махнула она рукой. — Что плохого в том, чтобы немного подзаработать? Папа предлагал тебе подработку по субботам.

— Да ладно! — усмехнулась я. — Я же сказала вам, мне это неинтересно.

Тот факт, что папа не нашёл ничего лучше, чем перенять семейную пекарню, не означал, что я обязана посвящать каждую субботу продаже датской выпечки. Я допускала мысль, что когда-нибудь могу решить заняться этим… однажды, в далёком-далёком будущем, когда мне будет около пятидесяти и моя жизнь подойдёт к концу. Но не каждую субботу. Это слишком приближало неизбежное.

Мама закатила глаза.

— У тебя есть идеальный вариант подработки по выходным, но ты слишком ленива, чтобы воспользоваться этим преимуществом. И вообще, давай потише. Твоему папе нездоровится.

— Да, точно, — согласилась я. — Бедный папочка.

Мы обе знали, что на самом деле у него не было гриппа. Он просто постоянно утомлялся от своих ранних подъёмов — он называл это «часами пекаря» — и испытывал аллергию на большинство маминых подруг.

По понятным причинам.

— Как будто тебя волнует кто-то, кроме себя самой, — заявила мама — вжик! — ни с того ни с сего.

Я сыграла на воображаемой скрипке. Я могла бы попасть в шоу «Британия ищет таланты». Потрясающая Лия! Она одновременно имитирует игру на скрипке и выводит маму из себя.

— Ты стала просто невыносимой, — недовольно цокнула языком она. — Я не знаю, что с тобой случилось…

«Моя мама решила меня возненавидеть, вот что со мной случилось», — подумала я, но не смогла решить, как сказать это вслух, чтобы не показаться жалкой. Вместо этого я углубилась в чтение журнала «Хит». Невероятно, насколько отвратительно можно было выглядеть и при этом добиться славы.

— В любом случае, Лия, с твоей стороны наглость просить ещё наличных, учитывая, что, по-моему, именно ты стащила ту десятку из моего кошелька в четверг. Я не печатаю деньги, знаешь ли.

Я зевнула. Что за шум из ничего? Как она посмела обвинять меня в воровстве, когда я твёрдо намеревалась вернуть эту ничтожную сумму? Эти деньги были мне очень нужны: закончился мой бальзам для губ, что фактически приравнивалось к медицинскому экстренному случаю.

Похоже, надежды выманить хоть какие-то наличные из её кошелька, запертого на висячий замок, не оставалось, поэтому я перешла в наступление просто так, ради забавы:

— Это ты эгоистка! Что такого особенного в этой вечеринке, а, Пола? Запала на какого-то пенсионера?

Недавно, в качестве эксперимента, я стала называть своих родителей Полой и Грэмом вместо мамы и папы. На мой взгляд, это работало вполне неплохо. Как минимум, это привлекало их внимание. Возможно, потому, что их настоящие имена — Сара и Бен.

— Не называй меня Полой! — рявкнула мама и тут же разразилась длинной тирадой, в то время как по телевизору показывали результаты лотереи.

Я слушала вполуха, ведь у меня тоже был билет. В школьном рюкзаке. Мне было лень идти и искать его, потому что я понимала, что в таких лотереях выиграть нереально.

— С меня хватит! — заявила Пола. — Ты просто постоянно издеваешься.

«Тридцать четыре!» — объявил ведущий. Размер моего бюстгальтера. Или номер дома моей бабушки, как я потом рассказывала прессе.

— Ну да, конечно, — фыркнула я.

— Ты относишься к этому дому так, словно остановилась в отеле «Ритц», где у тебя куча прислуги. Мой кошелёк для тебя как банкомат!

«Номер семнадцать!» — сообщил ведущий. Номер дома моей подруги Шазии. Это звучало правильно. Да, семнадцать.

— Ты жестока по отношению к бедной Наташе.

— Это закаляет её характер, — пробормотала я.

На заднем плане шарик с цифрой «двадцать три» скатился по трубе. Двадцать три — возраст моей мечты. Больше никакой учёбы, полная свобода.

— Другие девочки не относятся к своим родителям так, как ты. Они добры к своим матерям.

— Ммм… Правда? — уточнила я.

Шар с номером «сорок один» встал на своё место. Столько исполнялось Поле на её следующий день рождения, а она думала, что мне всё равно.

Четыре числа. Четыре числа угаданы! Я подумала, что это хорошо. Это должно было что-то значить. Может быть, я выиграла пару сотен. Но мне нужно было проверить… найти билет…

Поэтому я сказала:

— Послушай, Пола, не могла бы ты заткнуться на минутку?

В этот момент она взорвалась; с грохотом опустила свой бокал бургундского на стеклянный кофейный столик — чуть не превратив всё в кровавое месиво — и закричала:

— Всё! С меня хватит! Извинись!

Я почти не обратила внимания. Сидела как вкопанная, не отрывая глаз от экрана телевизора, где три маленьких шарика выстраивались в ряд.