Глава 1

Я просыпаюсь всегда одинаково — от толчка маленькой пятки в ребра.

Аниса спит, раскинув руки и ноги звездочкой, оккупировав две трети нашей двуспальной кровати. Ее темные кудряшки разметались по подушке, пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Во сне она похожа на ангела. На моего ангела.

Я осторожно высвобождаюсь из-под ее ноги, натягиваю халат и бреду на кухню варить кофе. За окном — серое московское утро. Октябрь встретил город мелким противным дождем и ветром, который гоняет по двору обрывки листвы. Я смотрю на эту слякоть и в сотый раз ловлю себя на мысли, что так и не привыкла к здешней погоде. За три года — не привыкла.

В Грозном утро пахло иначе. Там даже осенью было солнце, а горы на горизонте встречали рассвет первыми лучами. Здесь — только бесконечные серые высотки и вечно мокрый асфальт.

— Хватит, — говорю я себе вслух. — Нечего раскисать.

Звонок мамы раздается ровно в семь, как по будильнику.

— Доброе утро, дочка. Аниса проснулась?

— Спит еще, мам. Будить рано.

— Ты сама-то ела? — в голосе матери привычная тревога. — На тебя посмотреть страшно, одна кожа да кости. Этот твой фитнес до добра не доведет.

— Мам, я инструктором работаю, а не клиентом. Мне положено быть в форме.

— В форме, — ворчит она. — В форме гроба. Ладно, я забегу вечером, пирожков принесу. С мясом, как ты любишь.

— С капустой, мам. Я мясо не ем, ты забыла?

Пауза. Мама молчит, и я понимаю, что она вспоминает. Я не ем мясо с того дня, как уехала из Грозного. Там, за каждым куском баранины, за каждым шашлыком стоял он. Его дом. Его мать. Его традиции. Я перестала есть мясо, потому что оно напоминало мне о жизни, которую я потеряла.

— Прости, дочка, — тихо говорит мама. — Запамятовала. С капустой так с капустой.

Мы прощаемся, и я смотрю на телефон. Три года. Три года я строю новую жизнь. У меня есть работа, которую я люблю, — фитнес-клуб, где я веду групповые занятия и персональные тренировки. У меня есть дочь. У меня есть родители, которые меня поддерживают.

У меня нет только одного — покоя.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Восемь утра, кто может прийти? Я смотрю в глазок и вижу курьера с огромным букетом белых роз.

— Сумая? — спрашивает он, когда я открываю.

— Да.

— Распишитесь.

Я ставлю подпись и заношу букет в квартиру. Белые розы. Мои любимые. От кого? Я открываю конверт, прикрепленный к упаковке.

«Три года — слишком долгий срок, чтобы молчать. Мы должны поговорить. Я остановился в отеле. Приходи, когда сможешь. Это важно. Ахмед».

Сердце пропускает удар. Я перечитываю записку три раза, пытаясь осмыслить. Ахмед. В Москве. Прислал цветы. Приглашает на встречу.

Белые розы. Он помнит. Он всегда дарил мне белые розы — на каждое первое число месяца, на день рождения, на годовщину. Просто так. Говорил, что они такие же чистые, как я.

Я сжимаю записку в кулаке. Как он нашел мой адрес? Откуда узнал, где я живу? Впрочем, глупый вопрос. У Ахмеда всегда были возможности найти то, что он хочет.

— Мамочка, кто там? — сонный голос из комнаты.

Я быстро запихиваю букет в прихожую, чтобы Аниса не видела. Потом иду к дочери.

— Никто, солнышко. Курьер ошибся дверью. Будешь кашу?

Аниса трет глаза кулачками, садится на кровати и вдруг замирает, глядя на меня с неожиданной серьезностью.

— Мама, а у меня есть папа?

Вопрос бьет под дых. Три года я готовилась к этому моменту. Три года репетировала ответ. Но сейчас, когда ее карие глаза (его глаза) смотрят на меня в упор, я теряю дар речи.

— Почему ты спрашиваешь? — мой голос звучит хрипло.

— В садике у всех есть. У Маши есть, у Дани есть. А у меня нет. Где мой папа?

Я сажусь на край кровати, притягиваю ее к себе. От нее пахнет теплом и сном. Моя девочка.

— Твой папа... он далеко, Аниса. Он живет в другом городе.

— Он плохой? — она поднимает на меня глаза. — Ты говорила, плохих людей не бывает. Бывают плохие поступки.

Умная. Вся в него. Тот же острый ум, та же способность видеть суть.

— Твой папа не плохой, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Просто так сложилось. Он... он очень занятой человек.

— Он меня не любит? — в ее голосе дрожит обида.

Я прижимаю ее крепче.

— Любит, Аниса. Очень любит. Просто... он не знает, как тебе это показать.

Вру. Или не вру? Я сама перестала понимать, где правда. Три года я рисовала его монстром. А сейчас, с этими розами в прихожей, с этой запиской в кармане халата — я чувствую, как моя уверенность трещит по швам.

— А он приедет? — спрашивает Аниса. — Когда-нибудь?

Я смотрю в окно на серое небо и думаю о букете, который стоит в прихожей. О записке. О мужчине, который ждет меня.

— Не знаю, родная, — шепчу я. — Не знаю.

День тянется бесконечно. На тренировках я путаю счета, пропускаю подходы, за что получаю недоуменные взгляды клиентов. Мыслями я постоянно возвращаюсь к белым розам. К его подчерку. К словам «три года — слишком долгий срок, чтобы молчать».

Что он хочет мне сказать? Что ему нужно? Увидеть дочь? Зачем? Он прекрасно жил без нас все это время. У него новая жена, новые дети. Какое ему дело до нас?

К вечеру я принимаю решение. Я пойду. Не ради него — ради себя. Чтобы закрыть эту дверь окончательно. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. А потом пусть катится обратно в свой Грозный, к своей новой семье.

Мама забирает Анису на вечер, напоив меня чаем с теми самыми пирожками. Я надеваю строгое черное платье, минимум макияжа, волосы собираю в тугой пучок. Броня. Я должна быть в броне.

Отель встречает меня теплым светом, запахом дорогого кофе и тихой музыкой. Администратор провожает меня в ресторан, и я вижу его сразу.

Он сидит за столиком у окна, с видом на Манежную площадь. На нем темно-серый костюм, белая рубашка без галстука. В руке — чашка кофе, но он не пьет, просто держит, глядя куда-то вдаль. За три года он почти не изменился. Разве что у рта появились две жесткие складки, а в карих глазах поселилась какая-то глухая, усталая тоска.

Он чувствует мой взгляд, оборачивается и встает.

— Сумая.

Голос тот же. Низкий, с едва уловимым акцентом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

— Ахмед.

Я подхожу к столику. Мы стоим друг напротив друга, и между нами — три года молчания, три года боли, три года лжи.

— Спасибо, что пришла, — говорит он. — Присядешь?

Я сажусь напротив. Кладу руки на стол, чтобы он видел — они не дрожат. Он делает то же самое, и я замечаю. Обручальное кольцо. На правой руке. Гладкое золото. Новое.

В груди кольнуло. Глупо. Глупо и смешно. Я ведь знала. Знала, что он женат. Знала, что у него другая жизнь. Но видеть это кольцо — видеть его воочию — оказалось больнее, чем я думала.

— Ты хотел поговорить, — говорю я ровно. — Говори. У меня мало времени.

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно пытается прочитать что-то в моем лице.

— Ты похудела, — говорит он наконец. — И выглядишь уставшей.

— Ты позвал меня, чтобы обсудить мою внешность? — усмехаюсь я. — У тебя три года было на это. А сейчас — ближе к делу.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Знакомый жест. Раньше он так делал, когда устал или когда не знал, как подойти к сложному разговору.

— Я хочу видеть свою дочь, Сумая.

Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце. Или это его? Я смотрю в его глаза — черные, глубокие, непроницаемые — и ищу там хоть каплю раскаяния. Не нахожу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — мой голос звучит холодно. — Вам не стоит начинать общение.

— Вам? — он чуть приподнимает бровь. — Ты со мной на «вы»?

— А мы разве на «ты»? Прости, привыкла за три года.

— Сумая, — он подается вперед, и я снова чувствую запах его парфюма. Древесный, терпкий. Тот же самый. Он не сменил парфюм за три года. Почему эта мелочь так больно отзывается во мне? — Я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но Аниса — моя дочь. Я имею право ее видеть.

— Право? — я усмехаюсь. — Ты говоришь мне о праве? Ты, который три года не звонил, не писал, не интересовался, жива ли она вообще? Ты знаешь, какой у нее размер обуви? Знаешь, что она любит на завтрак? Знаешь, как зовут ее лучшую подругу в садике?

Он молчит. По его лицу пробегает тень.

— Я мог бы объяснить...

— Объяснить что? — перебиваю я. — Что ты променял нас на чужих детей? Что та женщина, с которой ты изменял мне, родила тебе новых? Что твое новое кольцо красивее старого? Что ты счастлив без нас? Что?

— Сумая, — его голос становится жестче. — Ты не знаешь всей правды.

— Правды? — я смеюсь, но смех выходит горьким. — Я видела тебя, Ахмед. Своими глазами. Ты выходил из машины с той женщиной. Ты обнимал ее детей. Ты целовал ее. А через неделю я нашла в твоем кабинете свидетельство о браке с ней. Какая еще правда мне нужна?

— Ты нашла свидетельство? — он бледнеет. — Когда?

— Перед отъездом. Ты был в командировке, я зашла за документами на машину и нашла. Красивая бумага. С гербом. С датой, которая стояла через две недели после того, как ты сказал мне, что любишь меня.

— Сумая, послушай...

— Нет, — я встаю. — Это ты послушай. Я пришла сюда, чтобы сказать тебе раз и навсегда: мою дочь ты не увидишь. Ни сейчас. Никогда. Ты сделал свой выбор. Живи с ним. А нас оставь в покое.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Сердце колотится где-то в горле. Я справилась. Я выстояла. Я не дала ему слабины.

— Сумая, постой!

Его голос догоняет меня у самых дверей. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Ты носишь его, — говорит он тихо. — Кольцо. Я видел цепочку у тебя на шее. Ты носишь мое кольцо.

Я замираю. Цепочка. Кулон с горами. Под ним — кольцо. Его старое кольцо, которое я сняла с него три года назад. Которое он бросил мне тогда со словами «делай что хочешь». Я ношу его все три года, сама не зная зачем.

Я медленно поворачиваюсь. Он стоит у столика, сжимая в руке салфетку. В его глазах — боль. Настоящая, живая боль. Или мне только кажется?

— Это не твое дело, что я ношу, — говорю я тихо. — Прощай, Ахмед.

Я выхожу на улицу. Ночная Москва встречает меня холодным ветром и первыми каплями дождя. Я иду, не разбирая дороги, и только через квартал понимаю, что плачу.