Глава 28 Тюремная камера люкс

Северная башня звучала романтично только в балладах о рыцарях. В реальности это была каменная кишка с винтовой лестницей, по которой можно было спускаться лишь кубарем, пересчитывая ступени позвоночником.

Архип, старый камердинер с лицом, напоминающим печеное яблоко, и осанкой, как у лома, отпер тяжелую дубовую дверь.

— Прошу, барышня. Ваши… апартаменты.

Я шагнула внутрь и закашлялась.

Если это были апартаменты, то я — балерина Большого театра.

Комната была огромной, круглой и холодной, как сердце моего бывшего. В центре стояла кровать под балдахином, больше похожая на саркофаг для фараона. Тяжелые бархатные шторы, когда-то бордовые, теперь стали цвета пыли и тлена. Камин был забит, а единственный стол покрыт таким слоем грязи, что на нем можно было сажать картошку.

Я подошла к узкому стрельчатому окну. Вид открывался потрясающий: кладбище, замерзший ров и ворона, которая смотрела на меня с явным гастрономическим интересом.

— Располагайтесь, — проскрипел Архип, звякнув ключами. — Ужин принесут… если Барин велят.

Он уже взялся за ручку двери, собираясь захлопнуть ловушку.

— Стоять! — мой голос хлестнул, как кнут.

Архип замер.

Я медленно повернулась, уперев руки в боки.

— Это что, номер «Стандарт»? — спросила я ледяным тоном. — Я, между прочим, привыкла к «Люксу». Или хотя бы к «Полулюксу» с видом на море, а не на могилы предков.

— Это темница, барышня, — растерянно пояснил старик. — Здесь положено… страдать.

— Страдать я буду, когда увижу счет. А пока я здесь живу, здесь будет сервис.

Я подошла к столу, провела пальцем по столешнице и демонстративно чихнула.

— У меня аллергия на тлен и безысходность. Значит так, любезнейший. Записывайте райдер.

Архип моргнул. Слово «райдер» он явно принял за имя демона.

— Мне нужна горячая вода. Много. Ванна, а не тазик для стирки носков. Мыло — мое, слава богу, с собой. Полотенца — пушистые. Постельное белье — поменяйте это недоразумение на батист. Или шелк.

— Но… — попытался вставить он.

— Еда, — перебила я. — Никакой тюремной баланды. Мне нужен белок и клетчатка. Куриная грудка, овощи. И напиток.

— Квас? — с надеждой спросил камердинер.

— Кофе, — мечтательно произнесла я. — Латте на кокосовом молоке.

Архип перекрестился.

— Кофею нет-с. Барин не пьют. Это заморская отрава.

Я вздохнула. Придется импровизировать.

— Ладно. Несите молоко, мед и цикорий. Я научу вас делать латте по-деревенски. И пошевеливайтесь, Архип. Иначе я начну петь. Громко. Репертуар Леди Гаги. А акустика здесь, как я погляжу, отличная. Слышно будет даже в спальне у Графа.

Старик побледнел, представив воющую «ведьму» в башне, и поспешил ретироваться. Дверь он, правда, запер. Но я знала: он вернется. Сервис — это наркотик.

В кабинете Графа было тепло. В камине потрескивали дрова, на столе стоял бокал с красным вином, которое Александр пил, пытаясь смыть вкус скандала. Рядом лежало конфискованное золото. Улика. Или трофей.

Дверь скрипнула.

— Ваше Сиятельство… — голос Архипа дрожал.

Граф поднял голову, ожидая увидеть привычную картину: сломленного узника, мольбы о пощаде, слезы. Это бы его успокоило.

— Ну что? — спросил он. — Арестантка бунтует? Плачет?

— Никак нет-с. Требует взбить перину, потому что там «комки портят осанку». Велела принести горячей воды и… какой-то «лату».

— Латы? — Граф нахмурился. — Ей нужны доспехи?

— Нет, питье такое. И еще спрашивала пароль от… «вай-фая». Прости Господи, не знаю, что это. Может, дух какой местный?

Волконский откинулся в кресле. Уголки его губ дрогнули.

Она не сдавалась. Она сидела в холодной башне, без прав и будущего, и требовала взбить перину.

— Невероятная наглость, — пробормотал он, чувствуя, как внутри поднимается теплая волна интереса. — Дайте ей всё, Архип.

— Всё-с?

— Воду, еду, перину. Пусть отмоется. Я хочу допрашивать королеву, а не трубочиста. Но дверь не открывать. И охрану удвоить. Она способна сбежать через дымоход.

Через час в башне кипела жизнь.

Две служанки, косясь на меня как на живую бомбу, таскали ведра с горячей водой. Я руководила процессом, сидя на единственном чистом стуле.

— Матрас перевернуть! — командовала я. — Там яма, у меня будет сколиоз. Шторы — снять и вытрясти, в них живут цивилизации пылевых клещей.

Когда принесли молоко и цикорий, я устроила мастер-класс.

— Смотри, Архип, — я взяла венчик. — Главное — не просто греть молоко. Его надо взбивать. Насыщать кислородом. Вот так. Быстро, резко, пока рука не отвалится.

Старик смотрел завороженно, как пена поднимается в кружке.

Я налила ему попробовать.

— Ну?

Архип сделал осторожный глоток. Его брови поползли на лоб, морщины разгладились.

— Вкусно-с… — прошептал он. — Нежно. Как облако пьешь.

— Это называется каппучино, друг мой. Добро пожаловать в цивилизацию.

К полуночи моя камера превратилась в филиал спа-салона. Я приняла ванну (в медном тазу, но с пеной из моих «сфер»), вымыла голову и съела курицу.

Оставалась одна проблема. Одежда.

Мое черное платье было испорчено дорогой и стрессом. Спать в корсете я не собиралась.

Я открыла платяной шкаф. Он был пуст, если не считать одинокой вешалки в углу.

На ней висела белая мужская рубашка. Тонкий батист, кружева на манжетах. Старая, явно забытая здесь лет сто назад, но чистая.

Я поднесла ткань к лицу.

Она пахла лавандой и… им. Морозной свежестью. Видимо, это была рубашка Графа, которую он забыл в гостевой, когда башня еще была жилой.

— Бинго, — улыбнулась я.

Я скинула свое платье и натянула рубашку. Она была мне велика размера на три. Рукава свисали, плечо сползало, подол доходил до середины бедра.

Я забралась с ногами на широкий каменный подоконник, где уже расставила свечи. Внизу, во рву, выл ветер.

— Ну что, Волконский, — прошептала я, глядя на луну. — Ты думал, я завяну? Я как плесень, Саша. Я выживу везде и захвачу пространство. И начну с твоего гардероба.

Замок щелкнул. Тихо, почти неслышно.

Дверь приоткрылась.

Граф вошел в комнату, ожидая увидеть темноту и уныние. Он готовился к жесткому разговору, к давлению, к слезам.

Но он увидел совсем другое.

В комнате было чисто. Свечи горели, создавая мягкий, интимный полумрак. Пахло не пылью, а молоком, медом и «Грешной вишней».

А на подоконнике сидела я.

В его рубашке.

Ткань просвечивала на свету, очерчивая силуэт. Одно плечо было обнажено. Голые ноги, гладкие и блестящие после крема, были поджаты под себя.

Я повернула голову. В руке я держала чашку с остатками «латте».

— Ты устроилась с комфортом, — произнес он. Голос его сел. — Это тюрьма, Варвара. А не курорт.

— Тюрьма — это состояние души, Саша, — я отхлебнула из чашки, оставляя молочные усы над губой, и тут же слизала их языком. — А это — просто лофт с плохим видом. Хочешь латте? Архип взбил отличную пенку.

Он сделал шаг вперед. Его взгляд прикипел к моей ключице, выглядывающей из ворота.

— Это… — он узнал вещь. — Это моя рубашка.

— Была твоя, — поправила я. — Теперь это моя пижама. Извини, мой чемодан с кружевами остался у тебя в конфискате.

Его зрачки расширились, поглощая радужку. Я видела, как он борется с собой. Инквизитор кричал «Арестовать!», мужчина кричал «Взять!».

— Сними это, — хрипло приказал он. — Немедленно.

Я поставила чашку на подоконник. Медленно вытянула ноги, потянувшись, как кошка. Рубашка задралась еще выше.

— Приди и возьми, — тихо сказала я. — Или тебе слабо, Инквизитор?

Воздух между нами заискрил.

Он сделал еще один шаг. Я видела, как сжались его кулаки. Он хотел подойти. Он хотел сорвать с меня эту ткань и закончить то, что мы начали в карете.

Но он понимал: если он подойдет сейчас — допроса не будет. Будет капитуляция. Его капитуляция перед моими правилами.

Он замер.

— Ты — ведьма, — выдохнул он.

Развернулся на каблуках, так резко, что плащ взметнулся вихрем, и вышел, хлопнув дверью.

Я услышала, как скрежещет ключ в замке.

Я подошла к двери и коснулась ручки.

Она была покрыта инеем. Но прямо под моими пальцами лед начал таять, превращаясь в прозрачные капли воды.

Лед дал трещину. И в эту трещину я пролезу целиком.