Глава 5
• 20 октября в 19:51
Рэм большинство из этих людей раньше никогда не видел. Все эти Быструхины, Греченко, ещё какие-то фамилии, стершиеся из памяти в тот же момент, когда Рэм их первые услышал, были семьями другого сорта. Не такие, как у него. И Рэм видел это по тому, насколько взрослыми казались его ровесники: пацаны в пиджаках с широкими плечами и зауженными брюками и с кольцами на пальцах (в общем, со всей атрибутикой, которого не обладал бизнесмен Синцов, но обладали какие-то дети в его доме); девчонки в обтягивающих нарядах с подведенными глазами и яркими губами — словом, все они выглядели на тридцать. Макар же, тонущий в своих широких джинсах и толстовке, выглядел среди них на четырнадцать. Как ребёнок, потерявшийся на вечеринке у взрослых.
Может быть, отчасти так оно и было.
Синцов-младший, нарядившийся лучше всех, почти по возрасту — в кожанке, не смотря на хорошее отопление (в их зале даже горел камин), — притащил к столу алкоголь. Среди трёх бутылок с темноватой жидкостью, Рэм зацепил взглядом одну с прозрачной, и сразу же догадался, что это такое. Стало как-то нехорошо.
При том, что в остальном всё было уж как-то чересчур интеллигентски. По началу.
У панорамного окна стояло пианино. Или рояль. Рояль скорее, Рэм не особо разбирался, но инструмент был огромный с большущей фигурной крышкой — во много раз больше, чем школьное пианино. Одна из девчонок села за него играть, и великолепно исполнила неизвестную Рэму мелодию. Ребята обсуждали между собой, что это «Третья песня Эллен» Шуберта.
— «Аве Мария» в певческой практике, — сумничал какой-то очкарик в пиджаке.
Рэм и без того чувствовал себя лишним, а теперь — совсем.
Тут ещё Елисей, отпивающийся что-то цвета колы (но, наверное, не колу) из бокала, с ехидцей спросил у него:
— А ты же на гитаре играешь, да?
Рэм удивился этому предположению:
— Я так… не особо. Это больше Франц… в смысле, Пьер. Я всего несколько песен.
— Да ладно, не прибедняйся, — и он по-свойски обнял Рэма, будто они старые приятели. Развернул лицом ко всем, как будто собирался представить. Так и вышло: — Это Макар. Мой одноклассник. Отлично поёт и владеет инструментом, просто скромный. Вон и гитара есть, — он кивнул на стену над камином, и Рэм удивился: реально гитара. — Сыграешь?
Помотал головой: этим он здесь точно никого не впечатлит. Елисей, на удивлением, отреагировал очень мягко:
— Ну, как знаешь, — качнул стаканом в своей руке, уточняя: — Тебе налить?
— Да не…
Но тот уже пошел к столу с бутылками, на ходу перечисляя:
— Колу, виски, ром — что предпочитаешь? — взяв в руки бутылку с прозрачной жидкостью, спросил, играя бровями: — Водку?
— Да я не…
«Пью», — хотел закончить фразу Рэм, но его перебил чей-то сладенький голосок:
— Водочки ему плесни. Пусть мальчик расслабиться.
Он нашел взглядом девчонку, сказавшую это — она сидела в очень коротком платье у камина, положив ногу на ногу. Выглядела, как чья-то мама, но Рэм готов был поклясться, что видел её в школе.
Рэм почувствовал, как щеки начали наливаться жаром, хотя он не выпил ещё ни капли. Кожей чувствовал, как вокруг него медленно концентрировался интерес: все отвлекались от Шуберта, телека, камина, собственной выпивки, и вонзили в него любопытные взгляды. Рэм понял, что это испытание на взросление. Обряд инициации, как у мальчиков в древних племенах.
Елисей уже раскручивал крышку, с явным удовольствием наблюдая за реакцией Рэма. Он думал, как бы отшутиться, но чей-то девичий голосок сладко щебетал над ухом: — Ты что, стесняешься? Бери, не бойся.
Рэм сжал кулаки, сделал шаг к столу. Рука будто сама собой потянулась к небольшой рюмке, которую Синцов-младший ловко наполнил до краев. На мгновение Рэм застыл, глядя на прозрачную жидкость: водка казалась безвредной, как вода, но запах, бьющий в ноздри, вызывал желание поморщиться.
— Давай, чё ты! — засмеялся кто-то за его спиной, и этот смех словно сорвал стопор.
Рэм быстро взял рюмку, поднес её к губам, чувствуя на себе десятки взглядов. «Всё, просто сделай это. Один раз, и всё. Чего сложного?» — успокаивал сам себя.
Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Водка обожгла горло и мгновенно разлилась огнём по пищеводу. Казалось, что он сейчас вспыхнет, как свечка. Рэм постарался не кашлять, удерживая себя от желания зажмуриться, но лицо всё-таки скривилось.
— О-о-о! Вот это да! — Елисей засмеялся, хлопнув его по плечу. — Молодец, братан!
— Ну как, понравилось? — спросила та же девчонка у камина. Её насмешливый взгляд теперь казался внимательным, почти изучающим.
Рэм сглотнул и медленно кивнул, как будто обычное дело. Голова слегка закружилась, пол под ногами вдруг стал немного неустойчивым.
— Ну что, теперь сыграешь нам? — снова спросил Елисей, косясь на гитару.
— Да ну… — пробормотал Рэм.
Ему больше не хотелось привлекать к себе внимания, но, похоже, его настойчиво втягивали в какую-то игру.
— Давай, возьми! — парень в свитере снял со стены гитару — блестящую, как новая игрушка, — и протянул её Рэму. — Послушаем, что ты умеешь.
— «Мурку», наверное, — засмеялась та девчонка у камина.
Компания вокруг неё тоже захихикала. Смех был лёгкий, но с каким-то… подтекстом. Рэм, даже пьянея, продолжал чувствовать, что он не в их лиге. Ему не хотелось выглядеть идиотом, но и отказаться было бы слишком демонстративно.
— Да ладно вам, — пробормотал он, глядя на гитару. — Я мало песен знаю. И они простые.
— Ну, давай простые песни, — подхватила девчонка, покачивая в руках бокалом с вином. — Мы любим простое. Да, ребята?
Ещё несколько смешков подтвердили её слова. Рэм почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он подошёл к гитаре. Струны показались холодными под пальцами, даже слишком, и он немного нервно перебрал аккорды, вспоминая что-нибудь подходящее.
— Ну что, «Владимирский централ» или «Кино»? — бросили насмешливо за спиной.
Рэм не ответил. Но думал — что?
И на ум пришла только одна песня, которая может прозвучать в этой роскошной гостиной, с обитой бархатом мебелью и камином, не как уместная мелодия, но как высказывание. Как попытка себя защитить.
Он сел на стул, опустил голову, примеряясь пальцами к незнакомому инструменту, и, поднимая взгляд на собравшихся, хрипловато запел: Вот море молодых колышат супербасы,
Мне триста лет, я выполз из тьмы.
Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы —
Они не такие, как мы.
Рэм пел, а сам думал: будто кто-то включил радио на неправильной волне. Всё вообще — неправильное. Даже идеально настроенная гитара в руках казалась ему дурацким инструментом, а их гаражная — не в пример лучше.
Но он продолжал:
И я не горю желаньем лезть в чужой монастырь,
Я видел эту жизнь без прикрас.
Не стоит прогибаться под изменчивый мир,
Пусть лучше он прогнется под нас.
— Однажды он прогнется под нас, — последнее он проговорил, а не пропел, убирая гитару.
Дальше начинались куплеты про друзей, большие и путанные — Рэм плохо их помнил. А здесь — всё что он хотел сказать.
Когда он замолчал, комната на мгновение погрузилась в тишину, несколько человек обменялись взглядами, раздались жиденькие, единичные аплодисменты, больше похожие на издевку. Елисей, поигрывая стаканом в руках, сказал с насмешкой: — Неплохо… для своего жанра.
Рэм снова почувствовал в его словах скрытое издевательство, словно он играл на потеху, как шут. Но вдруг за спиной раздался голос: — А мне понравилось.
Голос совершенно другой, не глумливый, не подростковый, и точно не принадлежащий никому из Елисеевой компании. Рэму не нужно было оборачиваться, чтобы его узнать, но он всё равно обернулся.
В дверях, прислонившись плечом к косяку, с бокалом вина в руке стоял Синцов-старший. При его появлении все — включая Рэма — резко подобрались. Зазвякали бутылки, стаканы и бокалы — начали ныкать алкоголь, куда придется. Только Рэм сидел, придерживая гитару, обернувшись через плечо, и не шевелился. Тяжело дышал от волнения: это что же, Сергей его похвалил? Его? Жалкого пацана в огромных джинсах?
— Елисей, можно тебя на минутку?
Младший мгновенно поднялся, на глазах становясь шелковым. Пропала куда-то развязная вальяжность в движениях. Они вышли за дверь, и Елисея действительно не было где-то с минуту, не больше (в комнате в это время стояла тишина, никто не переговаривался), а потом он вернулся и несколько виновато сказал: — Ребят, всё, кроме вина, придется убрать.
Гости разочарованно загудели, а Рэм хмыкнул: жалкое зрелище. Поднявшись со стула, он прислонил гитару к стене и коротко бросил: — Я пойду.
— Куда же ты, Макарик? — елейно спросил Синцов-младший.
Девчонка у камина тоже поддела:
— Ему без водки теперь неинтересно.
Но Рэм уже закрывал дверь гостиной. Клял сам себя: нафига поперся? Он хотел смотреть на Сергея Александровича и быть поблизости от него, но взрослые в другой комнате, и всё, что можно расслышать — лишь отдаленные голоса из другой части дома. Пойти к ним, посидеть с мамой и папой? Будет смотреться там, как придурок. Даша не пошла, и правильно сделала.
Он заглянул в зимний сад, к родителям, только чтобы подойти к своим и коротко шепнуть, что уходит.
Отец, уже заметно выпивший, предложил:
— Давай хоть такси вызову, поздно уже?
— Я дойду.
И, бросив прощальный взгляд на Сергея Александровича, развернулся, чтобы уйти.
А потом уже, шагая по пустынным улицам и вспоминая, как он их уделал (теперь, несколько минут спустя, выбор песни и её исполнение там, среди них, ощущалось именно так — уделыванием), Рэм неожиданно развеселился. Вытащив плеер из кармана, он надел наушники и, долистав до «Машины Времени», дослушал «Однажды мир прогнется под нас», перепрыгивая под ритм через стыки новой синцовской тротуарной плитки.