Глава 3. Семейные отношения

Рус

Губы у Рифмы — это, блядь, нечто. Пухлые, соблазнительно влажные от того, что она их смущённо облизывает. Никогда таких не видел. Она читала какую-то сопливую лабуду из записной книжки, а я пялился на её рот. Чётко, как школьница у доски, она выговаривала слова, окрашивала строчки о любви драматичной интонацией:

И где-то здесь я словил себя на мысли, что давно уже не слушаю, что она там лепечет. Рифма вдруг замолкает, а я соображаю, что она смотрит на меня вопросительно. Что-то спросила? Твою мать.

— Глупые, да? Вообще-то я никому не читала свои стихи, кроме Алекса, — она закрывает блокнот и подпирает подбородок руками, устремляя взгляд на аквариум. — Это я вчера написала после того, как…

Рифма замолкает, шумно выдохнув, но и без объяснений всё понятно. Алекс, надо полагать, это хрен, разбивший ей сердце. Машинально смотрю на холодильник с их фотографией, где Рифма висит у него на шее и целует в щёку.

— Чё это глупые? Нормальные такие стихи. Гиппиус обзавидовалась бы.

Она резко переводит глаза на меня, будто херню ляпнул. Но это ж от чистого сердца. Или её смутило, что я знаю представителей Серебряного века? Это я ещё по-английски ей Байрона не балакал. Выпала бы точно. Впрочем, я давно привык, что люди от меня ожидают чего угодно, кроме интеллекта.

— Правда понравилось? — спрашивает Рифма, видимо, решив не уточнять, откуда у меня такие познания.

— Зуб даю, — улыбнувшись, щёлкаю себя по клыку.

Она расцветает, заливается краской, а я тону в её серых глазах. Как там у Заболоцкого было? «Её глаза — как два тумана». Эта девочка в махровом халате переворачивает всё моё загрубевшее, давно покрытое ледяной коркой похуизма естество.

Когда я впервые увидел Рифму в кафе вместе с какой-то расфуфыренной кралей, сразу поплыл. Пялился на неё, пока та потягивала коктейль из трубочки этими своими невероятными губами. Шустрый меня подначивал, типа, давай, подкати. А я будто оторопел, разом забыл, как с девками общаться.

Вернее, с девками-то я очень хорошо умел общаться, но совершенно не помнил, как это делается с девушками. С такими, как Рифма, всеми из себя неземными. Была у меня такая пять лет назад. Любил её до потери пульса, до дрожи. А потом она вильнула задницей и упорхнула к моему отцу. С тех пор я зарёкся связывать себя с кем-то, кроме шлюх и бухла.

Свалил в Америку с лёгкого пинка отца получать всратое образование, а на деле — чтобы не мешал трахаться новоиспеченным молодожёнам. Ну, мне похуй моментально стало. Что на неё, что на отца. Наверное. Только люто бесился, что Агатка с этими двумя конченными осталась. Наша «мачеха» быстро пристроила её в пансион для богатеньких деток, чтобы сестра только на выходных дома появлялась. А год назад я вернулся. Специально в родительский дом, чтобы своим присутствием доводить Оксану и вызывать нервные тики у папаши.

Тошно. Каждое утро хочется свалить нахрен, но я терплю. Живу бок о бок с ними и терплю, пообещав отцу, что либо он в могилу сляжет от моих выходок, либо я сдохну во время очередной безумной авантюры Греха. Иногда я даже мечтал очутиться в эпицентре какого-нибудь пиздеца, чтобы это всё закончилось. Но потом давал себе леща, понимая, что Агатка мне этого не простит.

Отец, вероятно, из чувства вины сносил всё дерьмо, что я вытворял. Вытаскивал из ментовок, в которых я уже был, как родной, и забашлял начальникам, чтобы те глаза закрывали, когда видели мою рожу. Меня вполне устраивали такие «семейные отношения».

На мой телефон приходит сообщение, и мы с Рифмой синхронно опускаем глаза на экран, только она быстро отворачивается, смутившись. Сообщение от Агаты. Ввожу пароль и пробегаюсь взглядом по буквам.

«Америка. Приезжай скорее, Рус».

Вот сука.

— Рифма, — отвечаю на сообщение коротким «уже еду» и смотрю ей в глаза. — Одно свидание. Пожалуйста. Давай вечером?

— Не знаю… — она вжимает голову в плечи, прячась за воротником халата.

— Давай же. Я не обижу. Вообще пальцем не притронусь, пока сама не попросишь.

— Не попрошу! — заявляет Рифма с вызовом. — Если сходим, ты обещаешь отстать?

Я улыбаюсь ей, но, кажется, это больше похоже на наглый оскал, от которого Рифма смущается ещё сильнее, вспыхивает, закусив верхнюю губу. Твою мать, как меня заводили эти её невинные жесты. Особенно потому, что я прекрасно помнил, какой она была горячей прошлой ночью. Как постанывала мне на ухо и царапала спину, феерично кончая. Правда, смутно припоминаю, что называла она меня в тот момент чужим именем. Но ничего, это херня. С этим разберёмся.

— Отстану, если свидание тебе не понравится, — поправляю я, вставая из-за стола. Рифма поднимается следом. — Спасибо за обед. И давай, не реви. На зло бывшему. Это он пусть локти кусает, что такая очаровательная поэтесса достанется другому.

Под другим, разумеется, я уже видел себя. Охренеть как чётко видел. Впервые за пять лет я вообще что-то видел, кроме кромешной черноты, в которую превратилась моя жизнь. Не знаю, как, но эта девочка станет моей. Либо я окончательно поставлю крест на себе и будущем, о котором Агатка мне постоянно талдычит.

Домой донёсся за полчаса. Уже въезжая в ворота отцовского особняка, врубаю специально заготовленную на такие «случаи» песню. Ну как песню. Если бы Ад обличили в музыку, он бы звучал именно так: рёв, рык, басы и ударные. Охрана на воротах делает морды кирпичами, привыкшая к подобным перформансам. А я напяливаю солнцезащитные очки и притворяюсь, что тащусь от какофонии звуков. Изображаю барабанщика, отбивая ритм по рулю.

Появление отца, как и «мачехи», не заставляет себя долго ждать. Вываливаются оба на веранду второго этажа. Она зябко мнётся с ноги на ногу в шёлковом халатике, а он что-то кричит и размахивает руками. Я только добавляю звук.

Хуй тебе. Спускайся.

Читаю по губам отца излюбленное «сучонок». Ага, да. Никак иначе он меня не называет, когда зол. А сейчас он просто в ярости.

Агатка тоже высовывается в окно своей комнаты. Складывает ладоши в молитвенном жесте, типа «Рус, полегче». Какой, в жопу, «полегче», если эти сраные голубки хотят отослать единственного близкого мне человека за пределы страны и продолжать жить припеваючи.

Через мой труп.

Отец вылетает из дома в одном домашнем костюме без куртки, за ним семенит Оксана в полушубке, едва прикрывающем голые ноги. Память услужливо выдаёт картинки из прошлого, в которых эти самые ноги обвивали меня за пояс во время секса. Как я гладил эти ноги, а их обладательница клялась мне в любви до гроба. Жаль, она не уточнила, чьего именно — моего или отцовского.

— Выключи! — орёт отец, гневно выставив палец у меня перед носом. — Немедленно, мать твою, выруби!

Небрежно отмахиваюсь от него и нажимаю кнопку на магнитоле. Музыка стихает, а я вылезаю из машины, становясь лицом к лицу с отцом. Мы одного роста и почти одинаковой комплекции, он лишь слегка уступает мне в мышечной массе. Личный тренер гоняет его ежедневно по паре часов, не давая расплываться.

— Сколько можно, Руслан? — спрашивает отец усталым голосом. Блядь, прямо жертва ситуации. — Когда ты, наконец, успокоишься?

Оксана позади него стыдливо опускает взгляд, когда я смотрю на неё. Она вообще старается не смотреть мне в глаза, но я каждый раз нарочно пялюсь до последнего. Ловлю кайф от того, как ей некомфортно в моём присутствии.

— Агата никуда не полетит, — пропускаю отцовский вопрос мимо ушей, продолжая следить за бывшей. — Никакой Америки, понял?

— Это не твоего ума дело, понял? — рычит отец. — Сам получил достойное образование, так не мешай сестре. Может, хоть из неё выйдет что-нибудь путное.

Пренебрежительное «что-нибудь путное» заставляет меня переключиться с Оксаны на него. То, какой интонацией отец это сказал, вызывает во мне волну злости. И вовсе не потому, что я для него пустое место, хрен бы с ним. А потому, что он позволяет себе говорить о собственной дочери так, будто она для него досадное недоразумение, в перспективе не оправдавшее надежд.

— В задницу засунь себе это образование, — сжимаю кулаки, борясь с порывом врезать отцу. — Если не помнишь причину, по которой я улетел, обернись назад. Агате нахер не сдалась твоя Америка.

— Агата может сказать об этом сама, если чем-то недовольна, — цедит сквозь зубы отец. — Я делаю всё для её блага. Лучшая школа, репетиторы, секции. У неё есть всё, чего нет у большинства её сверстников, а главное — у Агаты есть будущее. Если, конечно, ей хватит мозгов не просрать его по примеру старшего брата.

— Какой же ты… — я возвожу глаза к небу, считая до трёх, и выдыхаю. В окне Агата снова просительно складывает ладоши и жестом показывает, что сейчас спустится, затем исчезает за шторой. Я вновь смотрю на отца, в его ничего не выражающие стальные глаза, и спокойно говорю: — Ты прав. У Агаты есть всё, кроме тебя. И ей, в отличие от меня, всё ещё нужно твоё внимание. А ты запер её в закрытой школе. Пять дней она проводит вдали от дома, а на выходных вынуждена выпрашивать у тебя внимания, соперничая с твоей женой или работой. Когда ты последний раз спрашивал у неё, что происходит в её жизни?

Оксана оглядывается на двери дома, из которых выбегает Агатка в белом пуховике и огромной меховой шапке.

— Я прекрасно знаю, что происходит в жизни моей дочери, — чеканит отец.

— Да что ты. Покажи ему, — обращаюсь к сестре, кивнув на её шапку. Агата испуганно хватается за мех и мотает головой. — Твою мать, Агата!