ГЛАВА 3

Кэш

После горячего душа я проверяю, что делает Мидоу. Это уже своеобразный ритуал: сделай что-то продуктивное, убедись, что с ней все в порядке, а затем приступай к другим делам.

Она все еще с удовольствием рассматривает фотографии, так что я прокрадываюсь к шкафу в прихожей и достаю самую большую дорожную сумку, которая у нас есть. В чемодан поместилось бы больше одежды, но весь багаж находится в подвале, и я не смогу взять его незаметно от нее.

Мой план лечения Мидоу далеко не изощренный. Я не записывался на обследование, потому что не похоже на то, что ее отец захочет об этом знать. А даже если бы и знал, что он мог сказать такого, чего она еще не слышала?

Завтра не появятся люди, которые подтолкнут ее к реабилитации. Никогда не будет простого способа выманить мою жену из зоны ее комфорта. Речь о том, чтобы она получила помощь, которая ей нужна.

План состоит в том, чтобы выехать с утра пораньше, до того, как она начнет пить и будет более-менее трезвой. Возможно, тогда у меня появится реальный шанс нанести незапланированный визит к психотерапевту. Я не могу навязать ей трех- или шестимесячную реабилитацию еще до того, как мы сдвинемся с подъездной дорожки.

Боже, как я это проверну?

Вместо того чтобы паниковать, как я себя реально ощущаю, сосредотачиваю внимание на том, чтобы сложить каждую из ее блузок и аккуратно упаковать их в сумку, как будто это каким-то образом сделает завтрашний день лучше.

Я так погружен в свои мысли, что не слышу, как прекращает покачиваться ее кресло. Без всякого предупреждения открывается дверь, и Мидоу заглядывает в спальню.

Я пытаюсь запихнуть оставшиеся вещи в сумку, не заботясь ни о том, что они помнутся, ни о подборе одежды, чтобы у нее не закончились чистые брюки раньше блузок. Просто отчаянно пытаюсь скрыть улики, и Мидоу понимает это, потому что все написано на моем лице.

Меня поймали с поличным.

Ее глаза горят. А это признак того, что она выпила гораздо больше пары стаканов за то короткое время, что я находился в спальне. И она рассержена.

— Что происходит, Кэш?

Мне хочется соврать и сказать ей, что утром я уезжаю в командировку, но она никогда на такое не купится. Рукав ее любимого свитера торчит из сумки, и она смотрит прямо на него.

— Это не то, что ты думаешь, — говорю я ей.

Она убирает мою руку с молнии и вытаскивает одежду на кровать.

— Ты, наконец-то, избавляешься от меня, — говорит жена, как будто она куча мусора, которую я могу выбросить, или старый диван, который можно выставить на тротуар, как пожертвование для местной благотворительной организации.

— Мы завтра уезжаем, Мидоу. Всего лишь.

— Уезжаем, — повторяет она. — Повидаться с отцом?

— Мы не можем поехать в Лондон.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — вспыхивает она.

Я хочу сказать ей да, что мы наконец-то летим в Лондон, чтобы провести время с ее отцом. Я бы уже давно бы ее туда отвез, но из-за ее аэрофобии и проблем с алкоголем, мы ни за что не попадем на рейс, не говоря уже о прохождении таможни.

Если бы она просто перестала пить, мы могли бы так много всего сделать вместе. Я бы взял весь свой отпуск, чтобы исполнить все, что она захочет.

— Мы не собираемся к твоему отцу.

Она скрещивает руки на груди, и я начинаю собирать одежду в кучу. Делаю что угодно, лишь бы избежать ее взгляда.

— Тогда куда ты меня везешь? Где твоя сумка?

Я делаю глубокий вдох и ломаю голову в поисках логического объяснения, которое ее не спугнет. Именно этого я сегодня хотел избежать — взрыва, когда буду вынужден рассказать ей о реабилитации. У нас есть двенадцать часов до отъезда. Мы так близко, а я собираюсь все испортить, потому что она поймала меня за сборами.

— Ты поедешь к друзьям, — говорю я ей, тут же жалея о своем выборе слов. Из всего, что мог ляпнуть, я затронул самую больную тему.

— Каким друзьям? — спрашивает она.

Мидоу не помнит большинства из них. Есть два-три человека, которых она узнает, но она не хочет иметь с ними ничего общего. Я просто надеялся, что люди, участвующие в терапии, окажутся привлекательнее пугающих психиатров и врачей.

— Завтра мы встретимся кое с кем. Эти люди проходили через подобные ситуации и считают, что могут помочь тебе.

— А что, если я не хочу с ними встречаться? Ты даже не спросил, хочу ли я ехать.

Потому что у тебя нет выбора.

Она лишилась права самостоятельно принимать решения в ту ночь, когда чуть не умерла на моих руках.

— Это будет хороший опыт. Ты какое-то время проведешь там, а затем, после окончания программы, вернешься домой.

— Программы? — спрашивает она в панике. — Мне не нужна программа, Кэш. Ты же знаешь, я не люблю, когда ко мне лезут. Я хочу остаться здесь, в безопасности.

Она позволяет мне отцепить пальцы от сумки, а потом я сажаю ее на край матраса.

Стоя перед ней на коленях, я наблюдаю за ее дрожащей губой и жду, когда прольется первая слеза. Она напугана, и выпив, использует свои эмоции, чтобы сломить меня. Обычно, как только я замечаю дорожку слез на ее щеке, то сразу сдаюсь. Я ненавижу смотреть, как она плачет, раньше со мной жена только смеялась.

— Тебе нужно больше, чем я могу дать, Мидоу. Мне бы хотелось избавить тебя от боли и сделать все лучше, но у меня не хватает сил. И я не хочу снова тебя подвести. Я и так уже подвел тебя, ты этого не заслуживаешь.

— Нет, это я сама себя подвела, — шепчет она. На секунду я подумал, что она поняла мои мотивы, но… — Я разрушаю твою жизнь, потому что не помню ничего из того, что должна помнить. Просто скажи это, — добавляет Мидоу.

Она не могла ошибиться больше, даже если бы и попыталась.

— Я не могу этого сказать, потому что это неправда. Не буду врать, наша жизнь превратилась в ад, но я люблю тебя. Я никогда не переставал любить тебя.

— Если бы ты любил меня, то позволил бы остаться.

Ее слова режут ножом, и мне требуются все оставшиеся силы, чтобы не изменить свое мнение о реабилитации. Но также я не могу смотреть, как она погибает.

— Прости, Мидоу. Хотелось бы мне, чтобы все было не так, но ты должна поехать.

— А если я не поеду?

Я не готов сегодня разбрасываться ультиматумами. Единственное, чего я хочу — это чтобы мы оба хорошенько выспались ночью, а утром я смог бы затащить ее в машину с минимальным сопротивлением.

Понятия не имею, что будет, когда мы доберемся до места. Но думаю, что шансов отправить ее на терапию будет больше, если я окажусь хотя бы на стоянке. Теперь мне повезет, если я выберусь из гаража.

— Не усложняй все больше, чем может быть, — говорю я ей. — Тебя там ждут.

По ее щекам текут слезы и капают на мою руку, а затем без предупреждения она бьет меня прямо в челюсть, сбивая с ног.

— Ненавижу тебя! — кричит она. — Просто разведись со мной. Иди, живи своей жизнью и позволь мне прожить ту, что осталось от моей!

У нас было достаточно споров, но впервые она использует физическую силу. Обычно она крушит дом, а не мое лицо. И, как бы она ни была расстроена, никто из нас ни разу не упоминал о разводе.

— Ты не понимаешь, что говоришь, Мидоу. Ты пьяна.

Женщина в здравом уме извинилась бы и помогла мне подняться с пола. Поведение Мидоу доказывает, насколько сильно она нуждается в лечении.

Закатывая глаза, жена встает с кровати.

— Я всегда пьяна, Кэш. Ты не позволяешь мне забыть, как тебе стыдно.

— Мне стыдно за то, кем ты стала, — говорю я ей. — Не за то, кто ты. Чувствуешь разницу?

— Ну, ты, наконец-то, признал это, — говорит она. — Я уже несколько месяцев пытаюсь сказать тебе, что никогда не буду той девушкой с фотографий. Как думаешь, почему я так много пью? Потому что я не могу соответствовать какому-то безумному стандарту, который у тебя есть по отношению к тому, кем я должна быть. Я не могу быть ею! Я не она!

— Ты хочешь быть ею так же сильно, как и я хочу этого для тебя. Так что не пытайся перекинуть вину на меня! — кричу я в ответ, ненавидя, что повышаю голос.

Я пытаюсь ей помочь. С того самого момента, как мне позвонили из больницы после аварии, я только этим и занимаюсь.

— Ты моя жена, Мидоу. Позволь тебе помочь.

— Я не твоя жена, Кэш. Может, у меня с ней и одинаковые имена, но мы разные люди.

Между пульсирующей болью в челюсти и зияющей дырой в сердце она продолжает вонзать нож все глубже, и я не могу этого вынести.

— Ты права, Мидоу. Моя жена не была алкоголичкой. — Удар ниже пояса, о котором я сразу же сожалею.

Поднявшись с пола, я сосредотачиваюсь на том, что подбираю ее носки и запихиваю их в сумку с одеждой. Мое молчание ее бесит. Она хватает ботинок и швыряет его в стену. Следующий летит за ним и опрокидывает на пол лампу.

Я не позаботился о том, чтобы заменить лампочку, которая разбилась в прошлый раз, когда она также разозлилась, и сделала нечто подобное. Все равно Мидоу ненавидит свет, так что не имеет большого значения, работают лампы или нет.

Наш дом так же темен, как и ее разум.

На стенах не осталось картин, потому что она разбила их все вместе с рамами. Я не доверяю ей спички, поэтому выбросил все свечи, которые жена использовала без дела. Если бы Мидоу опрокинула хоть одну из них или забыла потушить, дом мог сгореть, пока я находился на работе. И не уверен, что моя жена попыталась бы покинуть горящее здание.

Всего пару недель назад я испытал шок всей своей жизни, когда проснулся и обнаружил, что вокруг ее кресла-качалки не хватает двухметрового круга ковра. Мидоу добралась до перочинного ножа, который я случайно оставил в спальне. Пока я пару часов беспокойно дремал, она искромсала волокна ковра до голых досок. Это чудо, что она не порезала себя.

— Зачем ты это сделала? — спросил я.

— Без него легче раскачиваться, — пожав плечами, ответила она, как будто это все объясняло.

Кого волнует, что это выглядело как ад, и что всего год назад я потратил целое состояние на этот ковер. Мидоу беспокоилась только о себе, и поскольку никто больше не приходил к нам в гости, то и не имело значения, как выглядит это место.

Но это важно для меня.